Смотрю, слушаю...

Бойко Иван Николаевич

— Такая петрушка, — стиснуто кивал Алексей Алексеевич.

Гайдай впился и в Алексея Алексеевича:

— Сделайте заявку, переделаем и вам! Абсолютно точно!

— Это значит — опять платить? — спрашивал Михаил Потапович.

— Абсолютно точно! — сказал Гайдай. — Что же, мы за здорово живешь будем переделывать?

— Так это же ваша работа! Это ваш брак, Петр Петрович! — кричал Михаил Потапович.

— Что нужно сделать, Николай Васильевич? — Я назвал его по имени-отчеству, и он принял это как должное:

смотрел чисто и красиво. — Что нужно сделать, чтобы не случилось беды?

Вербников показал все с тем же голубым своим достоинством:

— Здесь, здесь и здесь нужно долить. А здесь блокировать. — И поднял глаза: — Только тогда будет гарантия, что не расшатает фундамент. Я об этом писал в докладной.

— И мы это сколько уже требуем! — кричал Михаил Потапович.

Ковыльно-белый Алексей Алексеевич кивал: «Да! Такая петрушка».

Гайдай метался и бросал:

— Ладно! Дольем! Дольем и блокируем! Абсолютно точно. Но пусть сначала перечислят! Только вы сначала перечислите!

Алексей Алексеевич смотрел на меня, качаясь, как ковыль:

— Они всю сумму уже вычистили, что нам отпустили! Такая петрушка!

— Они все переделают бесплатно! Бесплатно и как надо! — сказал я, вероятно, тоже становясь белым, потому что по телу и по щекам пошло колючее электричество.

Метавшийся Гайдай остановился с искаженным лицом:

— А вы тут не командуйте! Кто вы такой, что в каждую дырку лезете? Пи-са-ка! Вы даже ни в какой редакции не состоите! — Он навел искаженное злобой свое лицо на Михаила Потаповича и Алексея Алексеевича. — Вы ноль без палочки! Мне его родной брат говорил! Мы с ним ехали, и он мне все рассказал! От него даже жена сбежала! Мне его брат рассказал!

— Спасибо, что сказали землякам. Мне трудно об этом было говорить.

— А мы бесплатно не будем переделывать!

Решительный, я повернулся к директору:

— Составляйте акт, Алексей Алексеевич.

Алексей Алексеевич побежал в «контору». Михаил Потапович, раскрасневшийся теперь от любопытства, дружески урезонивал Гайдая:

— Как же мы будем платить, Петр Петрович, когда это ваша работа? Ты сам посуди: правильно ли это?

— Абсолютно правильно!

— Как правильно, когда это ваша работа?

— А кто же будет платить? — огрызался Гайдай, бегая, как по клетке. — МСО не будет платить!

— Так чья же работа? — спрашивал Михаил Потапович, дружески подначивая. — Ваша! Вы будете переделывать свою работу, вы и платите своим рабочим!

— А тебе не стыдно? — Гайдай вдруг остановился, измеряя его презрительным взглядом. — Наша работа. Но тебе не стыдно? Ты что, из своего кармана будешь платить? Перечислишь — и все.

— Так чем же мы будем строить дальше? Ты сам посуди, Петр Петрович. Чем же мы будем все это поднимать?

— А тебе какое дело? Мы — друзья!

— А ты, Петр Петрович, не пользуйся тем,

что мы друзья! Дружба дружбой, а служба службой! — И посматривал на меня, красный и довольный.

— Подождите! Подождите! Что значит — друзья?

— Да что? — отвечал разгоревшийся Михаил Потапович. — Росли вместе. Всю школу за одной партой. В институте в одной группе были. Живем рядом. Кумовья.

Я силился вспомнить Гайдая по школе. Что-то мигало: длиннободылый такой, голенастый, как петух, в шортах и черт знает какой задиристый… Сказал:

— И я с вами учился. Так что, если мы учились вместе, теперь можно общее дело угроблять?

Гайдай бросился к своим «Жигулям», но наткнулся на Михаила Потаповича:

— Постой, постой, Петр Петрович!

Ко мне подступил Алексей Алексеевич, держа папку:

— Да! Да! Такая петрушка!

— Нет, дорогие земляки, коль мы росли вместе, учились вместе, мы тем более должны быть ответственны за будущее. Пишите, Алексей Алексеевич: «Акт, составлен такого-то…»

Гайдай кинулся к нам:

— Не надо ничего писать! Что вы хотите писать?

— Такого-то и такого-то, — продолжал я. — Свидетели.

— Какие свидетели? Ничего не надо писать! Никакого акта! Обойдемся и так! Я завтра же пришлю людей. Абсолютно точно! — И опять принялся летать. Вокруг меня и Алексея Алексеевича: — Завтра же сделают! Дольют и блокируют! Я сегодня наряд дам!

— Без всяких перечислений?

— Абсолютно!

— А вентиляторы?

— Завтра! Завтра поставим вентиляторы! Сегодня распоряжение дам! Абсолютно точно! — И на секунду остановился, хотя и глядел поверх нас. — Только без этого! Без актов! Знаю я эти акты!

— Не надуете?

— Даю честное слово! — И взялся опять писать круги, восьмерки, петли. И с въедающейся усмешкой метал: — Вы что, честному слову не верите?

— Надует?

Красный Михаил Потапович замигал, перетаптываясь по-гусиному и взглядывая отнюдь не как на друга и кума:

— От них всего можно ожидать.

Алексей Алексеевич кивал в акт: «Могут и надуть. Такая петрушка».

Я от души хохотал:

— Вот это друзья! Вот это кумовья!

Директор и этому кивал: «Такая петрушка!»

— Могут надуть, — сказал Михаил Потапович. — Но давайте, поверим! — вдруг добавил он. — Нам же с ними работать…

Директор кивал и этому: «Да! Давайте поверим. Нам же работать…»

— Подождите, Петр Петрович! — Я обратился к Вербникову, что-то привинчивавшему к агрегату и с чистой, голубой улыбкой посматривавшему на нас: — Николай Васильевич, скажите, почему у них так получается?

Тот выпрямился, посмотрел все с тем же чистым, освещающим все вокруг достоинством:

— Всюду поназаключали договоров. (Даже не сказал: «Нахватали!») И потому так делают. (Не сказал даже: «Абы как», — такой деликатный!)