Смилодон
Шрифт:
— Ну где вас носит, так-растак! — хмуро он уставился на Бурова и шевалье, сплюнул, выколотил трубку о каблук и просто-таки по-ефрейторски покрыл их матом. — Работнички хреновы, такую мать! Где Скапен, сношать его неловко? Где? Немедленно отчет обо всех затратах на мой стол! В трех экземплярах! И сдать все оставшиеся суммы, трижды за ногу неловко их!
В воздухе пахло жареным, но ни о каком обеде никто и не заикался. Так что пришлось Бурову с шевалье довольствоваться перекусом на кухне, по-сиротски, в обществе Мадлены.
— Плохо дело, — сказала она и велела повару, чтоб поторопился с супом. — Хоть и дали денег, но не тем, и мало. Говорят, на маркиза и на рыжую сироту уже выписаны ордера на арест. И им не миновать камер здания о семи башнях, выходящего своими единственными воротами на Сент-Антуанское предместье <Речь идет о Бастилии.>. А кроме всего прочего,
Вздохнув, она отрезала горбушку хлеба, сверху положила сыра, грудинки, ветчины и улыбнулась шевалье.
— Как ты любишь, кушай. Я, кстати, покопалась кое-где насчет этой де Дюффон и могу сказать с уверенностью — штучка еще та, пробы ставить негде. Князь, вас не смущает, когда за столом говорят гадости?
Буров был не брезглив, суп вкусен, поэтому он терпеливо и даже с интересом выслушал обстоятельный рассказ Мадлены. Настоящее имя маркизы было Шарлотта Декаррер, а происходила она из семейства спившегося, повесившегося от безысходности сельского священника. Так что взрастили сироту чужие люди — в приюте при монастыре Святой Бригитты, настоятельница коего была известна тем, что поставляла девочек еще в “Олений парк” <Фешенебельный пансионат-бордель, организованный мадам де Помпадур для Людовика XV.>. Однако времена меняются, и Шарлотта досталась не королю, а маркизу де Дюффону, богатому и дряхлому вдовцу, которого свела с ума, несказанно очаровала и, как следствие, женила на себе. Так что воспитание в лоне Святой Бригитты даром не прошло. И все было бы славно, если бы вскоре маркиз не умер — в корчах, с отвратительными язвами, какие появляются на пенисе, если пропитать подол рубахи сильнодействующим ядом. Немудреная штуковина, во времена Борджиа такое случалось часто. Однако у Шарлотты были деньги и связи, так что мужа она похоронила, как умершего от сифилиса. А затем сошлась с аббатом де Буше, известным чернокнижником, и вскоре была принята в его “Большое Лоно”, где стала заниматься магией, алхимией и еще черт знает чем. Причем “Лоно” — это не дешевая секта с неизменной атрибутикой вроде обнаженной женщины, насилуемой на алтаре, перевернутых распятий и зарезанных баранов. Там не зажигают свечей из человеческого сала, не читают libri praestiigiorum, imaginum <Черные книги.>, не клянут Всевышнего, восхваляя Лукавого. Аббат Буше считает главной движущей энергией вселенной половую, и все его учение зиждется на сексуальной магии. И понятно, почему в “Большом Лоне” царят постыдный промискуитет, нескончаемый адюльтер, беспробудный инцест и садистские извращения. Маркизе де Дюффон, к примеру, для в вступления в “Лоно” пришлось совокупиться с жертвенным козлом, с тем, чтобы в самый ответственный момент ритуальным кинжалом перерезать ему горло. Однако все эти непотребства только вершина айсберга. Аббат де Буше и маркиза де Дюффон представляют какие-то могущественные тайные силы, целями которых уж явно не является вакхическое бесчинство или вроде соития с вонючим козлом. Не случайно, что они знакомы с Месмером <Франц Антон Месмер (1734-1814) — гениальный врач-гипнотизер, предтеча учения о биологических полях. К концу жизни оболганный, развенчанный, смешанный с дерьмом и втоптанный в грязь. К слову сказать, активнейшее участие в его травле принимал небезызвестный доктор Гильотен, изобретатель гильотины. На описываемый же момент Месмер и его учение в зените славы. Приемная в его роскошной квартире на Вандомской площади переполнена, представители высшего дворянства, такие как мадам Ламбаль, принц Конде, герцог Бурбон и барон Монтескье, открыто называют себя его друзьями.>, на короткой ноге с Этейлой <Видоизмененная фамилия Альета (1738-1791), мага, алхимика и гадателя на картах, наставника знаменитой Марии Леннорман. Иногда по незнанию его называют цирюльником, но это лишь оттого, что он одно время квартировал в доме парикмахера.>и, говорят, весьма дружны с графом Калиостро, связанным то ли с франкмасонскими, то ли с розенкрейцеровскими, то ли еще с какими кругами. В общем, дамочка — вырви глаз, а салон ее мало что вертеп, притон разврата и дьявольское гнездо, так еще и альма матер политической интриги. Говорят, на днях там видели маркиза де Шефдебьена с принцессой де Ламбаль. В дезабилье и масках…
Буров и шевалье съели суп, расправились с пуляркой, отдали должное салату, фрикассе из кролика, индейке, ветчине. Честно говоря, им пока что было глубоко плевать и на маркизу, и на аббата-чернокнижника, и на масонские круги, и на дьявольские
— Встречаемся в полночь, у фонтана, — подытожил Буров уже на крыльце.
Кивнул, махнул рукой и подался к себе — готовить снаряжение, морально настраиваться, общаться с подушкой. Ночь обещала быть запоминающейся.
“В полночь так в полночь”, — шевалье хрустнул пальцами, разминая руки, и невольно улыбнулся в предвкушении авантюры — он ведь даже не спросил, чего ради надо подставлять голову. Жажда приключений манила его, как магнит; как же, ночью, тайно, в чужой монастырь, да не со своим уставом, а с десятизарядной бандурой. Риск — благородное дело. Потом, опять-таки, как ни крути, — чувство локтя. Лезет себе князь к черту на рога, значит, надо ему, князю. А мужик он надежный, тертый, не боящийся ни смерти, ни крови. С ним хоть и хлопотно, но весело. Как такому не помочь? Все равно сдыхать когда-нибудь да придется, так уж лучше с музыкой.
Время до полуночи пролетело с приятностью, а постарались в том Морфей, повар-виртуоз и хозяин дома, более не докучавший своим тягостным присутствием.
— Спит он, лежит как бревно, — сообщила Мадлена за ужином Бурову и улыбнулась понимающе, впрочем, без намека на злорадство. — Набрался в одиночку, по-английски. Но на русский манер — чокаясь с самим собой в каминном зеркале…
Лаура тоже что-то не показывалась, остальным было наплевать, так что Буров и шевалье двинули в самоволку без проблем. Можно было, конечно, оборзеть в корягу и запрячь Бернара с рысаками-орловцами, но из соображений конфиденциальности не стали, аккуратно так перелезли через заборчик и рванули пешком — тише едешь, дальше будешь.
Ночь была тревожной. В переулках, в глубине дворов, слышалось движение, возня, временами бряцало оружие, раздавался вопль, резкий, сдавленный, будто придушили кошку, из ворот выныривали чьи-то тени, мчались вдоль домов и таяли во тьме. Париж напоминал огромную зловонную помойку, на которой кормилось урчащее зверье — трупоеды, падальщики, пожиратели отбросов. Хищные, трусливые, жадные, сбившиеся в стаю. Признающие лишь один аргумент — силу. Так что Бурова и шевалье никто не трогал, даже ближе чем на выстрел из мушкета не подходил — дураков не было. Лучше не связываться, не та порода. Эти даже рычать не будут, сразу разорвут на части. Или выпотрошат играючи, а может, просто оторвут башку. Потому что хищники, и хищники матерые. Знают хорошо, как пахнет кровь.
Правда, почти уже в самом конце пути, когда двинулись узким, похожим на расщелину проулком, из-за угла вдруг вывернулись четверо, с ревом схватились было за ножи:
— А ну-ка ша! Стоять!
Но тут неверный свет луны упал Бурову на лицо, и один из супостатов замер, потерялся, а потом возопил голосом моржеподобного Антуана:
— Братва, атас! Это же бык, который расписал Батиста с его красавцами, замочил Рошеро с его сынками и ухайдакал Жоржика Рваную Губу! Атас, братва, атас!
И первый рванул сломя голову во тьму.
— Рошеро? Батиста? — удивились разбойнички, забыли про ножи и с топотом припустили следом — дурной пример, он, как известно, заразителен. В проулке тишина совершенно явственно смешалась с вонью.
— А вы, князь, оказывается, чертовски популярны, — заметил шевалье и бросил шпагу в ножны. — Любит вас простой народ. Прямая вам Дорога в Генеральные Штаты <Высшее сословно-представительское учреждение Франции в 1302-1789 годах, состоящее из депутатов духовенства, дворянства и того самого простого народа, то бишь третьего сословия.>.
— Может, все-таки вначале в монастырь, а? — Буров усмехнулся и, сняв волыну с боевого взвода, угнездил ее на поясе в петле. — Похоже, уже пришли…
Да, до аббатства Сен-Жермен де Пре было уже рукой подать — стрельчатые его очертания четко рисовались на фоне звезд. Ни одному добропорядочному человеку даже в голову бы не пришло лезть на эти стены под покровом ночи. Только не Бурову.
— Минуточку, мон шер, — на близлежащей пустоши, какие в Париже были повсюду, Буров нарвал полыни, сделал веник и царским жестом протянул Анри. — Прошу. — Мгновение полюбовался на фигуру шевалье, сплюнул и описал чертополохом замысловатую кривую. — Это от собачек. Первое, что они учуивают, — это незнакомый запах. А потом начинают тявкать. Со всеми вытекающими последствиями.