Смейся, Принцесса!
Шрифт:
Поднявшись, я замерла на краю последней ступеньки и приготовилась. Выстроенные оправдания несколько съежились, но я все же собиралась отстаивать свои интересы и ничуть не жалела о том, что осталась на вечере после отъезда бабушки, – я не должна была демонстрировать трусость или страх.
Зал мне показался еще более темным, чем минуту назад, девы на потолке спешно закрыли покрывалами лица, ангелы разлетелись…
«Если Старуха сегодня тебя выгонит, приезжай ко мне. Готов предоставить политическое убежище». Почему-то фразы Клима никогда не уходят из
«Да, я ослушалась и танцевала с врагом дома Ланье, но мне уже скоро девятнадцать лет и…»
– Явилась? – спросила Эдита Павловна, положила руку на перила и направилась в мою сторону. Рука скользила, а я взглядом следила за ней…
– Приехала.
– Я не собираюсь тратить время на предисловия и эпиграфы, Анастасия. Я достаточно долго пыталась объяснить тебе, кто ты, кто я и что означает империя Ланье. – Бабушка подошла ко мне и гневно скривила губы, множество мелких морщинок окружили ее рот, они побежали выше – к глазам, в которых полыхал уже знакомый коричнево-оранжевый огонь. – Ты считаешь, что можешь поступать так, как тебе вздумается, но у тебя нет такого права. Запомни это раз и навсегда. Ты принадлежишь мне.
Убрав прядь волос за ухо, чтобы не мешалась, я вспомнила все заготовленные ответы, выбрала один и уверенно произнесла:
– Я принадлежу только себе и имею право на…
Но договорить я не смогла. Эдита Павловна размахнулась и… со всей силы ударила меня! Удар пришелся на ухо и щеку, он оглушил, шокировал, взорвал ночь и еще что-то взорвал, но уже во мне… Качнувшись на каблуках, потеряв равновесие, я кубарем полетела вниз по лестнице и через пару мгновений стукнулась головой о последнюю ступеньку…
– Я устала тебя воспитывать, – понеслось мне вслед. – Может, ты так поймешь?
Мир выключился, будто кто-то мелкий и злой подошел и рванул на себя рубильник, который отвечал за воздух, свет, звуки и многое-многое другое. Кровь во мне остановилась, и показалось, будто она потекла в другую сторону – обратную… Я открыла глаза и увидела Эдиту Павловну, все так же стоящую на втором этаже – прямо и горделиво. «Кружите, вороны, кружите…» Картинка в глазах задрожала, я стала подниматься, села, а затем… В моей голове образовался неимоверный хаос, на меня набросились незнакомые фразы, лица, голоса, они переплетались, кружили и наполняли мозг с бешеной скоростью, не оставляя даже сантиметра свободного пространства. Я моргнула и увидела перед глазами совсем другую картинку. Эдита Павловна стоит ровно на том же месте, а напротив стою я, только маленькая – лет шести… «Я не желаю видеть это отродье! – кричит бабушка, сжимая кулаки. – Она похожа на свою мать! Из-за нее на этом свете больше нет моего сына! Уберите девчонку с глаз долой!» Бабушка размахивается, бьет меня по лицу, и я кубарем лечу вниз и стукаюсь головой о последнюю ступеньку, а дальше… Серый от старости потолок с миллионом извилистых трещин, паутина с дохлой мухой, пыльная люстра, напоминающая самую обыкновенную трехлитровую банку, выцветшие желтые шторы с двумя большими дырками посередине.
«Проснулась? Вставай. Нечего валяться», – раздается незнакомый ворчливый голос. Дальше была уже ссылка и тетя Тома…
Теперь
Мама – она улыбается…
Коляска и кукла…
Папа… «Отойди от меня…»
Смешной игрушечный паровоз с глазами…
Много бескрайней воды и чайки над волнами…
Детская кровать и разбросанные рисунки…
Я сижу в машине, а неподалеку мама разговаривает с незнакомым мужчиной… Он начинает казаться мне знакомым, у него есть явное сходство с Климом Шелаевым – это его отец…
Громкий смех Коры, ворчание Семена Германовича. «Эти фломастеры мои, отдай!» – визг такой же маленькой, как и я, Леры…
Между мной и Эдитой Павловной было приличное расстояние, но мы встретились взглядами, и я поняла, что она тоже вспомнила тот день. Если ваша внучка два раза пилотирует со второго этажа, вы вряд ли забудете это…
Поднявшись, я обняла себя за плечи и пошла вверх по лестнице, меня колотило, как в лихорадке, кружилась голова, пружинили ноги – прошлое настойчиво продолжало возвращаться, оказалось, не так-то просто справиться с нахлынувшими воспоминаниями. Мелкие детали, какие-то вещи, обрывки фраз, люди, люди, люди… И несколько раз я – падающая с высоты. «Она похожа на свою мать!»
– Иди спать, – металлическим тоном произнесла Эдита Павловна, но ее щека дергалась, видимо, внешняя монолитность была напускной.
Ничего не ответив, я прошагала мимо, зашла в свою комнату, закрыла дверь на замок и… зарыдала. По щекам ручьем текли слезы, тело сотрясалось, душа металась, стонала и просила хоть что-нибудь исправить… Мне было больно, нестерпимо больно – до отчаяния. Я бросилась к шкафу, достала письмо Тима и разорвала его.
«Настя, привет!
Никогда не думал, что отпуск покажется таким долгим… Соскучился по тебе и, пользуясь случаем, хочу пригласить в кино…»
Теперь это все превратилось в мелкие клочья и валялось на полу. Боль сожгла во мне и «…Надеюсь, у тебя все в порядке и ты по-прежнему мужественно переносишь тяготы жизни, такие, как вальсы, каблуки и поедание улиток…», и позабытое «…Я скоро вернусь…» Тим писал мне из отпуска… когда-то…
– Это мне больше совершенно не нужно.
Я села на край кровати, схватила подушку, уткнулась в нее и затихла. Чувства скручивались в тугой жгут, отчаяние, злость не давали успокоиться ни на минуту. Я все падала и падала с лестницы, а прошлое все кружило и кружило надо мной…
Эдита Павловна ненавидела мою маму и меня, пока я не стала нужна ей для осуществления своих планов. По четко написанному сценарию я должна была превратиться в послушную шахматную фигуру, согласную выйти замуж по расчету… Она никогда не любила меня (впрочем, это не новость) и сделала жизнь мамы невыносимой – не отпускала ее, шантажировала мной…
Мне захотелось нанести такой ущерб дому Ланье, от которого Эдита Павловна не оправилась бы никогда, я просто умерла бы, если бы не отомстила…