Смешенье
Шрифт:
– Да, знаю, и научил французов пить кофе, – перебил Джек, который знал продолжение по меньшей мере не хуже товарища. – Прости, что сворачиваю с общего курса твоего рассказа, но в той версии, которую излагал твой брат, ваш отец закупил кофе в Мокке.
Вреж опешил.
– Да. Мокка – то место, где сходятся вместе эфиопский кофе, индийский перец и испанское серебро.
– Я видел карты, – с нажимом проговорил Джек. – Карты всего мира, в ганноверской библиотеке. И насколько мне помнится, Мокка – на Красном море.
– Да. Как расскажет тебе Ниязи, она расположена в Счастливой Аравии, через Красное море от Эфиопии.
– Более того, у меня осталось
Вреж не ответил.
– Если правда, что Каир – конец маршрута, и ни одно судно не может пройти дальше на восток, – то как твой отец попал сюда из Мокки на Красном море?
Вреж сидел, зажмурясь, и еле слышно ругался.
– Должен быть путь! – Джек вскочил, чтобы выкрикнуть своё открытие.
В этот самый миг он уголком глаза заметил, как дёрнулась рука Врежа. Движение было почти неуловимым, и всё же многие заметили бы его и отскочили в сторону, потому что Вреж, вне всякого сомнения, потянулся к кинжалу за поясом. Рука сдвинулась от силы на полдюйма и тут же вернулась на место. Однако Джек заметил это и, вздрогнув, поглядел в распухшее от слёз лицо Врежа Исфахняна. Он увидел горечь (само собой), но не различил смертоубийственного порыва, только некую обречённость.
– Молодцом, Вреж! – сказал Джек, от души хлопая того по плечу, затем отправился на ют – собирать совет.
В ту ночь покой розеттской улицы парикмахеров нарушил стук пистолетной рукояти в старую деревянную дверь. Наверху растворились ставни, и высунулся сердитый человек, который стал чуть менее сердитым, когда увидел, что двое или трое из ночных посетителей – турки (во всяком случае, одеты как турки), а один – янычар. Звон пиастров в потряхиваемом кошельке ещё улучшил настроение хозяина. Щеколды отодвинули, гостей впустили.
Дом был опрятный и ухоженный, но пах так, будто все обрезки волос с полов всех цирюлен Османской империи смели в здешнюю кладовку и оставили преть. Заварили чай, принесли табак. После получасовой вежливой беседы гости предложили хозяину сделку. Тот, оправившись от изумления, согласился. Быстроногого мальчишку послали на улицу брадобреев. Пока его ждали, парикмахер зажёг светильник и показал готовый товар. Огромные парики на болванках, изготовленные на экспорт, удивили гостей-европейцев не меньше, чем любого араба: зато время, что они гребли на галерах, мода переменилась. Парики теперь были не плоские и широкие, а высокие и узкие.
В чулане хранилось сырьё, из него и предстояло выбирать. Даже самый тонкий конский волос был слишком груб, а шелковистые человеческие волосы из Китая не подходили по цвету и высветлять их было некогда.
Явился заспанный турок-брадобрей, принялся греть воду и править бритвы. Посетители остановили выбор на желтоватом козьем волосе, не самом дорогом, но и не самом дешёвом.
Турок выбрил янычару голову и щеки, затем с помощью смоченных в спирте ватных тампонов подпалил пушок на скулах и, получив деньги, отправился восвояси. Теперь за работу принялся парикмахер. Он наносил на щеки янычара мазки сосновой камеди и приклеивал на них козий волос. Через час янычар вонял сосной и козлом, а выглядел так, будто не брился и не стригся лет десять. Осталось лишь раздеть его до пояса, явив исполосованную шрамами спину, чтобы всякий признал в нём не янычара, а галерного раба.
Пьер де Жонзак вернулся на берег Нила через час после рассвета, как обещался или грозил, и привёл с собой весь
Используя мсье Арланка в качестве переводчика, Наср аль-Гураб для начала поздравил де Жонзака с тем, как великолепно выглядит его отряд – очевидно, слуги во французском консульстве ночь напролет скребли, чистили, крахмалили и наводили глянец. Затем раис извинился за неприглядный вид судна и отсутствие некоторых членов команды. Часть из них «пребывает в сени лоз» – это поэтическое выражение означало, что они закупают провиант на базаре (который и впрямь был завит виноградом). Другие «пьют мокко в доме паши». В последних словах де Жонзак усмотрел (и совершенно справедливо) грубый намёк на то, что некоторые сообщники сейчас рассовывают бакшиш чиновникам в турецком форте над рекой. Форт стоял совсем рядом, и на стенах можно было без труда различить янычар, с холодным профессионализмом разглядывающих французских драгун. Короче, раис давал понять: здесь вам не Александрия. Да, в Розетте у французов есть консульство и войска, однако проку от них как от берберийского жеребца кумыса.
Утверждение было вполне резонное, хотя до сих пор аль-Гураб не сказал ни слова правды. На самом деле половина сообщников отсутствовала, потому что четверо (Даппа, Иеронимо, Ниязи и Вреж) скакали во весь опор в сторону Каира, надеясь за двое суток покрыть пятьдесят миль. А один был прикован к скамье.
– Исключительно человеколюбиво с вашей стороны было отпустить вчера на свободу треть гребцов, – заметил де Жонзак, – но поскольку мой господин – их совладелец, мы попросили наших многочисленных высокопоставленных турецких друзей в этом форте задержать их и отправить в Александрию.
– Надеюсь, в вашей эскадре на них на всех хватит скамей! – крикнул ван Крюйк.
Де Жонзак, побагровев, продолжил, не обращая внимания на оскорбительную реплику.
– Некоторые из них выразили желание поговорить ещё до того, как руки им зажали в тиски. Посему мы знаем, что вы утаили от нас некоторые сведения металловедческого характера.
Вчера ночью, чтобы расплатиться с парикмахером и брадобреем, сообщники вскрыли ящик и вытащили золотой слиток на глазах у гребцов, которых позже освободили. Делалось это нарочно, чтобы те рассказали об увиденном де Жонзаку.
Раис пожал плечами.
– Что с того?
Де Жонзак сказал:
– Я отправил в Александрию гонца известить моего господина, что некоторые упомянутые в плане суммы придётся умножить на тринадцать.
– Увы! Будь всё так просто, ваш господин мог бы отдыхать на своей александрийской вилле, а вас отправить в Каир подбивать счета. На самом деле наш друг из Бонанцы диверсифицировал портфель куда более сложным образом и не ограничился одними лишь драгметаллами. Потребуется долгая и тщательная оценка.
– Это обычная практика. Вы забываете, что мой господин хорошо знаком с обычаями корсарского промысла, – произнес де Жонзак. – У него есть доверенные оценщики, которых он может отправить сюда…
– Пусть отправит их в Каир, – возразил раис, – где живут наши доверенные оценщики. И пусть едет с ними сам. Ибо есть одно сокровище, которое сможет оценить только он.
Де Жонзак изобразил улыбку.
– Мой господин – человек практичный, он предоставит оценку знатокам, разве что речь пойдёт о берберийских жеребцах.