Смерти нет
Шрифт:
Вероника Витольдовна Кзовская. Она возникла в его жизни вскоре после происшедшей с ним метаморфозы. Ее отец, известный в прошлом по Москве адвокат, работал в Наркомпроде юрисконсультом. Гордая полячка, называли ее. Высокая, статная, с изумительными васильковыми глазами, она была бы очень хороша собой, если бы не тяжелый, слишком волевой для женщины подбородок, сообщавший ее лицу нечто бульдожье. Была она громогласна и независима в суждениях. Где бы она ни появилась, через пять минут слушали только ее. Она рано осталась без матери и явно тяготилась жесткой опекой отца. Ее свободолюбивая
— Володечка, вы вылитый Дориан Грей! — восклицала она, улыбаясь, при этом воинственная линия подбородка смягчалась, делая ее почти хорошенькой.
Однажды они прогуливались вдвоем у Патриарших прудов, вспоминая, какие здесь были катания на коньках в прежние дни. Март был на исходе, лед почти стаял, вороны с хриплыми криками носились над темной водой.
— Володечка, а вы могли бы жениться на мне? — спросила она, пряча носик в муфту.
От соприкосновения с мехом вопрос вышел приглушенным, и Басаргин сначала подумал, что ослышался. «Нет, я решительно брежу», — подумал он.
— Могли бы? — Что?
— Жениться на мне.
Она продолжала идти, не поворачивая головы и уверенно переступая меховыми ботиками. Рука ее спокойно лежала на сгибе его локтя. Все было так обыденно, так буднично, что Басаргин растерялся и промолчал. Она совершенно застила его врасплох.
— Мне, верно, следует объясниться. Я говорю о фиктивном браке. Я ведь знаю, что вы не любите меня. Правда?
Басаргин промычал что-то нечленораздельное.
— Правда. — Она с некоторым усилием рассмеялась. — Я не буду для вас обузой. Разведемся при первой же возможности и останемся друзьями.
— Зачем это вам?
Басаргин наконец обрел куда-то запропастившийся голос.
— Не могу больше жить с отцом. Он попросту тиранит меня. Никак не поймет, что я уже выросла. Контролирует каждый мой шаг. Невыносимо!
— Но я…
— У вас есть другая женщина? Вы кого-то любите?
— Да.
— Кто она?
— Вы ее не знаете.
— Она здесь, в Москве?
— Нет.
— Скоро приедет?
— Не знаю. Мы потеряли друг друга из виду, но…
— Не понимаю, что вас смущает. Когда она приедет, мы оба уже снова будем свободными людьми. Это же чистая формальность. Ну что вам стоит сделать это для меня? Она и не узнает, а если и узнает, то мы вместе посмеемся.
Басаргин и сам не заметил, как согласился. Чистая формальность, не более.
Он плыл среди лилий в теплой, обласканной солнцем воде. Вернее, не плыл, а лежал, легко покачиваясь. Вода сама держала его, как упругий матрац, убаюкивала, усыпляла. Он не мог понять, спит он или бодрствует, но ощущение было настолько упоительным, что не хотелось разбираться. Он лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел в небо сквозь полуприкрытые веки и ни о чем не думал. Блаженное состояние покоя охватило его. Лилии, как живые, тянулись
— Марго, — простонал он, просыпаясь. — Счастье мое. Марго!
Комната тонула во мраке. Лишь сквозь неплотно задернутые занавески сочился призрачный лунный свет. Басаргину показалось, что он пуст, как брошенный, наглухо заколоченный дом. Все чувства, все ощущения сконцентрировались где-то между ног, и оттуда к нему на грудь скользнуло обнаженное женское тело, лишь слегка освещенное луной. Незнакомые губы прижались к его губам, незнакомый запах защекотал ноздри.
— Ее здесь нет, — прошептал голос, пробудивший какие-то совсем другие воспоминания.
— Нет и никогда не будет. В этой кровати буду только я, твоя жена.
«Жена, — подумал изумленно Басаргин. — Какая, к черту, жена!» Он так и не успел вспомнить, как погрузился всем существом во что-то влажное, вибрирующее, мягкое. Женщина оседлала его, плотно обхватив бедрами. Не улизнуть, да не очень-то и хотелось. Ее крупное тело, облитое лунным светом, казалось мраморным, налитые тяжелые груди так и просились в руки. Имя возникло из закоулков сонной памяти. Вероника Кзовская, вернее, Басаргина. Действительно, жена, раз носит его фамилию.
Она, как умелая наездница, покачивалась сейчас на нем, совершенно в такт с его внутренним пульсом. Он запихнул подальше все ненужные вопросы и целиком отдался головокружительной скачке.
— Мой! Теперь навсегда мой! — шептала она, обессилено притулившись головой к его плечу. — Никому не отдам, никому!
Сейчас, когда все головокружительные взлеты были позади, прикосновение ее потного, разгоряченного, тела было неприятно Басаргину. Он неловко высвободился от ее душных объятий, нашарил ногами тапочки и вышел на кухню.
Как это могло случиться? Басаргин чувствовал себя мухой, попавшей в ловко раскинутую паутину. Не самое приятное чувство.
Сюрпризы начались с самого начала. Первым делом она сменила фамилию, хотя в последнее время стало модным сохранять девичью при замужестве. Этакое свидетельство женской эмансипации. До свадьбы они не обсуждали этого вопроса, как-то само собой разумелось, что она останется Кзовской. Ведь их брак — чистая формальность.
— Надо убедить папу, что все всерьез, — сказала тогда Вероника, отвечая на его вопросительный взгляд.
Надо так надо. Он не стал возражать, хотя ему и было неприятно. Не хотелось, чтобы эта, в сущности, чужая ему женщина носила старинное имя его семьи как свидетельство особых уз.
Следующим сюрпризом был ее переезд к нему в квартиру. Он как-то совсем не подумал, что новобрачные должны жить под одной крышей. Слово «формальность» загородило реалии настоящей жизни.
— А где я, по-твоему, должна жить? У папы? Вопросов не оберешься, да и зачем я тогда все это затеяла?
Он не нашел что возразить, только поморщился от режущего ухо обращения «ты». Он все еще не понимал, что на самом деле происходит.