Смертельное шоу

Христофоров Игорь Николаевич

– - Это точно, -- горько вздохнул Ковбой.
– - Даже без роликов...

– - Короче, две гостиницы -- твои... Да, он еще костюм носит. Синий такой, с отливом. Наверное, жутко дорогой.

– - По такой жаре никто костюмов не носит. Прикинь, как свариться можно! Чистый умат!

– - В общем, найди мне двух-трех самых красивых, высоких и длинноволосых. На контакт с ними не иди. Покажешь издалека, а я сам решу. Лады?

– - Ага. Сделаем.

– - А если парень, ну, тот парень явится, посвистишь мне. Значит, ты уверен, что он не

местный?
– - посмотрел прямо в измученные глаза Ковбоя Санька.

– - На сто один процент.

– - Вот это и странно.

– - А зачем вам этот красавчик?
– - по привычке попытался подвигать туда-сюда ногами Ковбой, но они не двигались.

Колесики увязли в гальке, как в жирной глине. Прибойная полоса цепко держала его, и Ковбою стало неуютно. Он впервые в жизни ощутил, что в роликах нет спасения.

– - Он будущее может предсказывать, -- ответил Санька.
– - Я тебя с ним познакомлю. Он и тебе все предскажет.

– - Я не хочу знать будущее, -- с неожиданной злостью ответил Ковбой.

– - Почему?

– - Будущее у всех одинаково.

– - Ты имеешь в виду смерть?

Сухие губы Ковбоя не разжались. Он смотрел на синее-синее, стеклянное-стеклянное море, в котором когда-то утонул по пьяни его отец, и ни о чем не думал. Ему почему-то хотелось спрятаться. Хотя от смерти, сколько ни прячься, все равно не утаишься.

– - Ладно, философ, держи лапу, -- протянул ослабевшую ладонь Санька.

Кисть Ковбоя оказалась узкой и сухой. Как ветка умирающего деревца.

В эти секунды они не знали, что их рукопожатие видит еще один человек.

Глава пятнадцатая

"ГИБСОН" С ПЕРЕРЕЗАННЫМИ ВЕНАМИ

– - Р-рота, па-адъем!

Это -- Андрей. Такой глотке позавидовал бы любой старшина роты. Нужно не меньше бочки спирта и три-четыре ангины, чтобы вылудить подобное горло.

– - Я-а что сказал?! Па-адъем, волки! Жрать и репетировать!

– - Уроды мышьяковские! Я вас ненавижу!

Это -- Эразм. Он всегда говорит не то, что думает, а думает не о том, о чем нужно думать. Под утро ему наконец-то приснилась голая девица с сочными формами, и он успел лишь положить ее грудь себе на ладонь. Крик Андрея развеял грудь, будто клубок пара, и теперь, как Эразм ни жмурил глаза, девица не возвращалась. Наверное, голые порнодивы из снов не любят, когда на них орут.

– - Зачем я с вами поехал в этот гребаный Приморск! Первый раз за месяц приснился нормальный сон и тут...

– - А что такое сны?

Это -- Виталий. В его вопросе -- ответ. Сны наваливаются на него

тяжко, будто бетонная плита. Удар -- и мира нет. Виталий не знает,

что ничего нет лучше такого сна, потому что не нужно подтасовывать

утром сновидение под свою жизнь. У него мир двумерен. День -

свет, ночь -- темень. Такие люди легко обращаются в любую веру. Но Виталия никто не обращал, и он был счастлив в своем недоступном для чужих глаз двумерном мире.

– - Мне б хоть один сон... А они цветные

или так... черно-белые?

– - Разные. У негров -- черные, у китайцев -- желтые.

Это -- Игорек. Он всегда говорит невпопад. Наверное, потому, что слишком быстро говорит. Он вообще все делает быстро и поэтому у него мало что получается. Но если получается, то лучше уже не сделает никто. Он внушил Виталию мысль о группе, придумал глупое название методом тыка в первую попавшуюся страницу словаря великорусского языка, а потом увеличил ее состав, пригласив барабанщика Андрея, которого он случайно увидел на танцах в каком-то занюханом парке.

– - Репетиции без солиста -- это как плавать в бассейне, где нет воды. Санька, дай слово, что будешь приезжать вовремя!

– - Даю.

Это -- Санька. Прошлой ночью он попал в двухмерный мир Виталия. День -- ночь -- день. Упав на диван прямо в одежде, он очнулся только от крика Андрея и поэтому не мог понять, какой все-таки шел день: тот, в котором сгорел офис Буйноса, или следующий. У Саньки почти все было среднее: рост, вес, размер ноги и головы, оценки в школе. Не средним у него получились волосы (они выросли золотисто-русыми, под Есенина) и голос. Правда, эпоха микширования и компьютерных студий сделали голос почти ненужной вещью для певца, но Санька еще этого не знал и своим теноровым "А-а-о-о!" гордился.

– - А чего жрать-то будем, Андрей?
– - первым поинтересовался он меню.

– - Щас узнаю! Мне хозяйка сказала, что завтрак готов!

– - Серьезно?
– - привстал на локтях Эразм.
– - Завтрак? Ну, парни, я такое только в пятизвездочном отеле в Майами видел!

– - А что ты хотел?
– - закончив убирать постель, выпрямился Игорек.
– Она нами дорожит. Хорошие клиенты! Капитализм!

– - Полчасика еще нельзя покемарить?

Голос Виталия был пропитан грустью всего человечества. Но никто ею

не проникся. Путь к сердцу мужчины лежит все-таки через желудок, а

не через подушку.

– - Вставай-вставай!
– - с хлопком сорвал с него простыню Андрей.
– Тебя б за эту лежку наш старшина роты в порошок стер!

– - А ты служил?
– - удивился Эразм.

Видимо, не в силах смотреть на единственного в группе человека с армейским прошлым, он надел на сонные глаза черные очки и сквозь них изучил худенькую фигурку с неподходящей к молодому лицу лысиной.

– - Так ты кирзачи носил?

– - Полусапожки. Я в морпехе служил. Два года.

– - Морпех -- это круто, -- оценил Игорек.

Он, как и Виталий, числились студентами то ли лесотехнического, то ли мелиоративного, то ли еще какого-то, максимально далеко от музыки лежащего вуза.

– - Чур, самая большая ложка -- моя!
– - спрыгнул в кровати Эразм и, на ходу натягивая на бледные костистые ноги бордовые джинсы-стрейч, вылетел из дома.

И через минуту влетел назад. Очков на его лице не было. Они дрожали в сжатом у груди кулаке.