Смерть в Киеве

Загребельный Павел Архипович

– Князенька, дорогой!

– Принимай гостей, боярин!
– сказал Долгорукий, бросая повод своего коня стременному и первым направляясь в ковчег.

– А вы ведь ненадолго? Ненадолго?
– торопливо спросил боярин, выходя навстречу Долгорукому и переламывая в поклоне свою высокую, сухую, как палка, фигуру.

– Вот уж!
– вздохнул Иваница.
– Столько мерзнуть, чтобы очутиться у этого сухореброго.

– Э-э-э, вацьо, - потер руку княжеский растаптыватель сапог, увидишь, какая у боярина Манюня.

–

Кто такая?
– тотчас же оживился Иваница.

Но не время было для рассказов, потому что Долгорукий уже вступил в ковчег, а за ним, не отставая, пошли князь Андрей и Ольга, Дулеб и Иваница, пошли все, повели даже коней, чем еще сильнее удивили Дулеба и Иваницу, хотя казалось, уже ничем тут не удивить человека после всего увиденного.

Шли по темным узким переходам, смердючим и душным, поднимались куда-то вверх, не встречали ни одного живого существа, хотя из глубины ковчега доносилось множество каких-то звуков: топот, вздохи, возня, хрюканье, мычание, ржание.

Человек тут был придавлен бревнами. Хотя этот ковчег сооружался для людей и все тут должно было им служить, впечатление создавалось такое, будто сооружение задумано лишь для полнейшего торжества дерева в нем, этих мертвых, тяжелых как камень, безмолвных дубов. Бревна укладывались продольно, ставились отвесно, наискось, наперекрест, в соответствии с этим и переходы во внутренностях ковчега имели неодинаковый вид и размер, поражали таинственной запутанностью или ненужностью, там были глухие закутки, тупики, черные провалы, западни, в которых ты мог исчезнуть навсегда.

Сухая фигура боярина в слабом свете свечи, огонек которой Кисличка каждый раз прикрывал ладонью, химерно разламывалась, разваливалась, расчленялась, то падая всем под ноги, то прилепляясь к боковым стенам, то с беззвучностью летучей мыши мечась над головами.

– Долго ли еще?
– нетерпеливо справился Долгорукий.

– Вот уже, вот уже, князенька, - отвечал Кисличка, чуточку поднимал свечу, мигом бросая разорванную свою тень всем под ноги, а потом вознося ее к дьявольскому шастанью над головами одним лишь наклоном красноватого слабого огонька.

Наконец очутились они в просторном строении, смахивающем на гридницу, были здесь столы и скамейки, освещалось помещение толстыми восковыми свечами, хотя свет не мог пробиться сквозь дым от костра, разложенного в просторном каменном гнезде посредине помещения, как раз напротив большого отверстия в деревянном потолке, обитом в том месте медью, видимо чтобы уберечь от искр. Сквозь отверстие снаружи пытался прорваться мороз, но теплые волны дыма каждый раз отбивали его натиск, и в гриднице было тепло и, можно бы даже сказать, уютно, в особенности когда ты уже не одну и не две недели слонялся по бездорожью среди застывших от лютой зимы пущ.

– Ой, гости ж дорогие!
– вздыхал то ли радостно, то ли огорченно боярин Кисличка.
– Ох, князенька, я уже и не надеялся

увидеться еще перед свершением великого и неизбежного.

– Ждешь, боярин?

– Со дня на день, князенька. Подсчеты указывают. Где-то уже идет волна. Не докатилась до нашей земли, потому как далеко. Начинается в краях теплых. Затем идет сюда. Для этого нужен не день и не месяц. Но придет. Докатится.

– Привез я тут ученого лекаря из Киева. Хочет послушать тебя, боярин.

– С радостью, князенька. Жаль мне всех на свете. Плачу денно и нощно над душами, убиваюсь тяжко, что не открылось никому больше на земле, но и возношу хвалу господу за великую милость ко мне, грешному. Ибо сподобился я высочайшей милости, открыто мне все грядущее, узнал я исполнение времен и назначение свое на земле.

– Боярыня здорова?
– не обращая внимания на бормотание боярина, буднично спросил Долгорукий.

– Здорова.

– А Манюня?

– Радость моя тоже здорова, благодарение всевышнему.

– Скотина?

– Скотина упитанная и спокойная. Олени же и лоси выдохли. Зайцев попытался держать, выдохли тоже. Волчат малых выкормил, но, когда подросли, стали выть так страшно, что пришлось выпустить.

– Шкуры ободрал хотя бы. Мехом лавки покрыл бы. Волчий мех крепкий, не вытирается.

– Не могу перегружать ковчег. Слежу пристально, чтобы взвешено все было, как надлежит для плавания.

– Не разламывается еще твой ковчег?

– На водах не разломается. Если же не дождусь еще и ныне исполнения, то на лето велю сделать прокоп под озеро, подведу под днище, ибо тяжестью собственной ковчег давит себя также, как тяжелый человек давит себя телом своим, начиная с ног и с утробы.

– Пищи, как всегда, не в достатке?

– Для потребления лишь.

– Питья не появилось?

– Вода, княже. Кто готовится к плаванию, должен довольствоваться одной водой.

– Не беда: привезли всё свое. Потому как люди мои привыкли пить и есть вдоволь. Как сказано у апостола: "Пускай никто не судит вас за еду или питье или за какой-нибудь праздник: се тень того, что наступит". Твое же будущее предвидится таким же постным, как и нынешнее.

– В грядущем плавании, князенька, надеюсь испытать высочайших радостей и счастья.

– А мы и тут возьмем, что сможем взять!

Долгорукий хлопнул в ладоши, отроки бросились сдвигать столы, вносить припасы, готовить пиршество.

– Зови боярыню и Манюню.

– Нужно ли, княженька? У них много работы. Нужно следить за скотиной, наводить порядок в ковчеге. И сам не покладаю рук, оторвался от работы лишь ради тебя и твоих.

– Взял бы помощников.

– Знаешь ведь: не могу. Не велено господом. Должен готовить все припасы, иначе не спасусь.

– Так зови своих. Не сядут мои люди без них за стол. Знаешь мой обычай, точно так же, как я твой.