Смерть у бассейна
Шрифт:
Она указала на маленький письменный стол. Он фыркнул.
— Скобелл? Чушь. Совершенно ненадежный источник. Вот что, если уж хочешь читать что-нибудь — не надо…
— Я лишь хотела понять некоторые термины из тех, что употребляешь ты. Ровно настолько, чтобы не останавливать тебя поминутно для разъяснений. Продолжай, я тебя хорошо понимаю.
— Ну, — проговорил он с сомнением, — не забывай только о несерьезности Скобелла.
И продолжал. Он говорил два с половиной часа. Произвел анализ препятствий, дал оценку возможностям, обрисовал вероятные теории. Он помнил о присутствии Генриетты. Не раз, когда он останавливался,
Ему теперь все стало ясно. Он займется этим завтра же с утра. Позвонив Нейлу, велел испробовать комбинацию двух растворов. Да, испробовать. Господи, он и не собирался отступать!
— Не могу больше, клянусь, не могу. — И, повалившись, уснул как убитый.
Когда он проснулся, Генриетта улыбалась ему, накрывая стол к завтраку, и он улыбнулся ей в ответ.
— Не совсем то, на что я рассчитывал, — сказал он.
— А это важно?
— Нет, нет. Ты все-таки прелесть, Генриетта, — его взгляд переместился на книжный шкаф. — Если тебя интересуют такие проблемы, я дам тебе кое-что почитать.
— Меня не интересуют проблемы. Меня интересуешь ты, Джон.
— Только выброси книгу Скобелла, — он взял охаянную книгу. — Это — шарлатан.
Но она рассмеялась. Кристоу не мог сообразить, чем ее так позабавило замечание о Скобелле.
Это-то и поражало его в Генриетте. Открытием, сильно его обескуражившим, было то, что она может над ним смеяться. Он не привык к такому. Герда воспринимала его в высшей степени серьезно. А Вероника, та ни о ком, кроме себя, не думала. У Генриетты же была привычка глядеть на него полуприкрытыми глазами, откинув голову и внезапно легко и полунасмешливо улыбнуться, словно говоря: «Дайте-ка мне разглядеть получше эту забавную личность по имени Джон… Дайте-ка я отойду подальше и полюбуюсь на него…» Весьма сходным образом она прищуривается, разглядывая свою работу. Или какую-нибудь картину. И это была независимость,черт побери. А он не желал, чтобы Генриетта была независимой. Ему хотелось, чтобы Генриетта думала о нем одном и не позволяла своим мыслям отклоняться в сторону.
«Как раз то, что злит тебя в Герде», — подсказал его личный бесенок, выскочивший невесть откуда. Непоследовательность и впрямь была полнейшая. Он сам не знал, чего хочет. («Хочу домой» — какая-то чушь, смехотворное словосочетание. Оно ничего не означает.)
Через час, или что-то около того, он укатит из Лондона, выкинет из головы больных, вдохнет свежий запах сосен и мягкую влажность осенней листвы. Бег машины всегда действует на него успокоительно своим плавным, без усилия, нарастанием скорости. Но ему запрещено ездить, спохватился он, из-за небольшого растяжения запястья. За рулем будет Герда, и Герда, храни ее бог, никогда не сможет овладеть вождением. Каждый раз, когда она переключала скорость, он должен был сидеть, молча скрежеща зубами, ибо по горькому опыту знал, что стоит Герду поправить, как у нее сразу все пойдет еще хуже. Поразительно, но никто не был в состоянии научить Герду переключению скоростей — даже Генриетта. А Генриетте он поручил ее, решив, что Генриеттин энтузиазм преуспеет лучше его раздражительности.
Генриетта гозорила об автомобиле с таким вдохновением, с каким иной воспевал бы весну или первый подснежник.
«Разве
После таких вспышек ему всегда было неловко. Никогда не знаешь, когда они грянут среди ясного неба.
То же самое было и с ее работами. Хорошими работами, он сознавал это, сразу и восхищаясь, и возмущаясь. Их самая крупная ссора возникла на этой почве. Герда как-то сказала ему:
— Генриетта просила меня позировать ей.
— Что?! — он был удивлен и раздосадован. — Тебя?
— Да. И завтра я снова пойду к ней.
— С какой стати ей понадобилась именно ты?
Конечно, он был не слишком вежлив. К счастью, Герда не обратила внимания. Выглядела она весьма довольной. Он заподозрил Генриетту в лицемерной попытке проявить любезность: Герда, возможно, намекнула, что была бы рада послужить моделью или что-нибудь в этом роде. Потом, дней через десять, Герда с торжеством показала ему гипсовую статуэтку. Вещица была приятная — и, как все работы Генриетты, умело выполненная. Она льстила Герде, и Герда была откровенно рада.
— По-моему, просто отлично, а, Джон?
— И это работа Генриетты?! Настоящий ноль! Ничто! Не понимаю, почему она стала делать подобное.
— Это, конечно, не похоже на ее абстрактные работы, но я д умаю, что это и хорошо, Джон, честное слово.
Он замолчал. Собственно, он не собирался портить Герде удовольствие, но при первой же возможности накинулся на Генриетту:
— Для чего тебе понадобилось сляпать эту глупую статуэтку? Это недостойно тебя. Ведь ты всегда обладала хорошим вкусом.
Генриетта сказала тихо:
— Я не считаю, что это плохо. И Герда была так рада.
— Герда в восторге. Еще бы. Герда прекрасно разбирается в искусстве.
— Ты не прав, Джон. Это просто скульптурный портрет — вполне добросовестный и без всяких притязаний.
— Ты обычно не тратила время на подобную чепуху… — Он не договорил, воззрившись на деревянную фигуру пяти футов высотой.
— Ого, что это?
— Это для Международного объединения «Молящаяся». Грушевое дерево. — Она следила за ним.
Он всмотрелся — и вдруг шея его напряглась, и он в ярости повернулся к ней:
— Так вот зачем тебе надо было Герду! Как ты посмела?
— Не понимаю, что ты усмотрел…
— Усмотрел?! Да, конечно. Я усмотрел. Вот здесь!
— он ткнул пальцем в рельефные шейные мышцы. Генриетта кивнула.
— Да, мне нужны были шея и плечи. И этот трудный наклон головы. А еще покорность. И согбенный вид. Это удивительно, что…
— Удивительно? Слушай, Генриетта, я этого не хочу. Оставь Герду в покое…
— Герда ничего не подозревает. И никто не догадается. Ты же знаешь, что Герда никогда не опознает себя здесь — да и никто другой. Это же не Герда. Это некто.
— Я признал ее, ясно?
— Ты — дело другое, Джон. Ты умеешь видеть.
— Ну, а эта щека? Короче, я не хочу этого. Ты способна понять, что выставляешь Герду на посмешище?
— О чем ты?
— Ты не понимаешь? А почувствовать ты можешь? Где твоя обычная чувствительность?