Шрифт:
Роберт Силверберг. Смерть труса.
Пер. – А. Кон.
Robert Silverberg (as Ivar Jorgensen).
Coward's Death (1956). – _
– Ну-ка, повтори еще раз это слово!
Дэйв Лоуэлл улыбнулся и поправил спадавшие на лоб волосы.
– Развоплощение, – произнес он. – Я понимаю, это звучит странно, даже нелепо, но просто не знаю, как иначе описать всю эту чертовщину.
Барретт Маркс промолчал и продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, в гостиной Дэйва, и потягивать из своего фужера ледяное виски. Несмотря на тепло и
– Это был мой самый нежно любимый проект с первого же дня после того, как мы закончили учебу, – продолжал Дэйв. – Ты помнишь все те беседы, что мы вели между собой, наши рассуждения о возможности путешествия во времени и о тех парадоксах, которые с этим связаны?
– Да, разумеется, – спокойно произнес Барретт. – Эта тема всегда была твоим любимым коньком, Дэйв.
Его собеседник нахмурился, лицо его слегка перекосилось.
– Еще бы! Послушай. Я все уши тебе прожужжал об этом своем дурацком изобретении, а ты мне еще даже и слова не сказал о себе. А чем ты занимался все эти годы, Барретт?
– О, похвастать особенно нечем. – Он поставил фужер и вынул из кармана пачку сигарет. Сигареты были изысканного, весьма дорогого сорта, и, раскурив одну, он умышленно положил их из стол этикеткой вверх.
– Я работал в институте Клифтона. По сути, – тут он элегантно выдохнул дым, – был всего-навсего заведующим отделом электронных компонентов.
– Ты не шутишь, это серьезно? Да ведь это потрясающе, Барретт! – он перегнулся и слегка похлопал собеседника по колену, не заметив при этом, что от этого его жеста лицо Барретта поморщилось.
– Разумеется, – сказал Барретт, его вытянутое смуглое лицо едва скрывало горечь, которую он испытывал, продолжал непринужденную беседу, это ровным счетом ничего по сравнению с тем, чего достиг ты, Дэйв. Я имею в виду то, что ты сейчас – знаменитый ученый.
Дэйв протестующе махнул рукой, это был очень знакомый Барретту жест, он хорошо помнил его и ненавидел. Вот именно таким и был всегда Дэйв Лоуэлл – чопорный, тошнотворно-скромный, самоуверенный, не сомневающийся в своих способностях. Все давалось ему слишком легко – у него был врожденный талант исследователя. Он был как бы создан для решения сложнейших математических задач и разработки понятных лишь горстке посвященных гипотез. Он никогда не чувствовал перед ними того душевного смятения, которое испытывал он, Барретт, и прошедшие с тех пор десять лет, казалось, ничуть его не изменили…
– Ну, дружище, продолжай, – произнес Дэйв. – Расскажи мне о своей работе. Неужели в ней так и не было ничего интересного?
– Ровно ничего, что могло бы заинтересовать такой крупный ум, каюк твой. – Барретт заставил себя издать сдержанный смешок. – Я сейчас,
– О, – в глазах Дэйва пропал блеск, и Барретт отметил про себя: «Я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо, Лоуэлл…».
Дэйв снова наполнил бокал Барретта.
– Как жаль, что нет дома Джанетт. Она бы запрыгала от радости, увидев тебя. Я ей рассказывал, понимаешь, обо всем, что нас так сильно связывало.
– Я догадываюсь, – сухо заметил Барретт. – Мне бы тоже очень хотелось повидаться с нею.
– Она должна вернуться с минуты на минуту. Ты ведь прекрасно понимаешь, что бывает с женщинами, когда они уходят пройтись по магазинам.
– Понимаю, – отпив немного, произнес Барретт. – Но давай лучше поговорим о твоей машине, Дэйв. Все это звучит просто потрясающе. Ты в состоянии утверждать, что в самом деле отправлял предметы в прошлое?
– И да, и нет, – ответил Дэйв. – У меня ничего не получалось, когда я пытался послать в прошлое какой-либо из неодушевленных предметов. Я именно с этого начал свои попытки, но без малейшего успеха… Уже подумал было, что вообще вся эта моя затея завершится полным провалом, пока по ошибке в главную камеру не попал мой кот Цицерон. Следующее, что до меня дошло это фьють и его не стало!
– Ты уверен в том, что он оказался в прошлом? Вернее, я бы так сказал – у тебя есть достаточно веские основания, чтобы так смело утверждать это?
– Никаких нет оснований. Вот, что самое худшее из всего. Он просто исчез, как тот знаменитый Чеширский Кот. Какие только картины не возникали у меня в голове в отношении его загадочного появления где-нибудь в прошлом, например, в Древнем Египте. Мне даже подумалось, что именно этим можно объяснить те божественные почести, которые воздавались там кошкам.
Огромное количество самых сумасбродных идей приходило мне в голову. Но затем я стал более трезво рассуждать об этом, призвав на помощь здравый смысл. Я перебрал в памяти все, что обычно говорило о парадоксах, связанных с перемещением во времени, и рассудил, что все, что посещало мой ум раньше, никак не может быть ответом на волновавший так меня вопрос.
– Вот как? Тогда каков же ответ на самом деле?
– Этого я и сам не знал до поры до времени, – сказал Дэйв и откинулся к спинке кресла. Лицо его неожиданно помрачнело и стало сосредоточенным. – Вернее, до прошлого месяца.
– Что же особенного произошло в прошлом месяце?
– Я испытал машину на себе.
Барретт закурил еще одну сигарету. «Он сделал на этом миллион долларов, – подумал он. – Он ковырялся у себя в подвале и поднимается из него с игрушкой, с забавой, за которую его назовут гением…».
– И что же тогда случилось? – в конце концов спросил он.
– Вот в этом-то и самое наихудшее из всего этого. Я бы сказал даже самое ужасное.
Я переместился во времени в прошлое, это факт. Но только не как Дэйв Лоуэлл – по крайней мере, не в теле Дэйва Лоуэлла. Первое, что я понял, это то, что стою посредине мощенной булыжниками улицы. Прямо на меня мчится экипаж, запряженный четверкой лошадей. Я отскочил в сторону, и какой-то мужчина в брюках до колен и напудренном парике подбежал ко мне и стал приговаривать: