Смерть президента
Шрифт:
В самом деле, что в жизни может быть важнее смерти?
Билл-Шмилл, Жак-Шмак, Коль-Шмоль и прочие гиганты демократии беспрерывно перезванивались с Бобом-Шмобом в поисках спасения от невиданной доселе заразы. Иногда к ним присоединялась Донор-Шмонор — смугловато-сипловатая дама из заокеанья, которая щедро делилась своими соображениями о разных сторонах жизни. Что за Донор, какую такую кровь она вливала в больное тело страны, неизвестно, однако Боб-Шмоб к ее словам прислушивался, почтительно склонив голову и прижав руки к туловищу.
Неожиданно выяснилось, что у них нет более важной
Как бы там ни было, в международных аналитических бюро шла напряженная работа — носились по коридорам помощники, секретари, готовили доклады силовые министры, думали мыслители. К выводам все приходили самым неутешительным.
Да, это приходилось признать — несмотря на то, что экраны мира были заполнены самыми страшными кадрами, которые только можно вообразить, поток беженцев продолжал нарастать. Разведывательные центры Билла-Шмилла установили пугающую новость — к Дому потянулись буддийские монахи из Тибета, католики и протестанты из Ирландии, негры из южных штатов заокеанья, цыганские таборы из Индии и Испании, потянулись колхозники из разогнанных колхозов, рабочие с купленных какими-то проходимцами заводов.
Но настоящий кошмар открылся, когда Билл-Шмилл ознакомился со снимками, сделанными спутниками из космоса над южными районами Китая. Бесконечные серые колонны людей днем и ночью, разбухая с каждым километром, шли с повозками, телегами, велосипедными колясками, неудержимо устремляясь на север, постепенно сворачивая к западу и рассчитывая, видимо, через бескрайние сибирские просторы пробиться к маленькому городку, в центре которого, как громадная цыганская игла, торчал в небе кристалл Дома.
Все опросы показывали неудержимый рост популярности Пыёлдина, он явно превосходил Боба-Шмоба и продолжал набирать очки. Все колеблющиеся, кто по глупости и доверчивости хотел было голосовать за кого-то из мокрогубых, писклявых, с мешками под глазами, с соплями под носом, все отвергли своих избранников и больше о них не вспоминали.
Чтобы напомнить о себе, они платили бешеные деньги за несколько минут пребывания на экране, но стоило им появиться, как у них тут же спрашивали о Пыёлдине, о его прошлом и будущем, а в молодежных передачах говорили только об Анжелике, первой красавице мира, будущей первой даме страны. Одно только это приводило в восторг дискотеки, молодежные общежития, студенческие аудитории, концертные залы и стадионы.
Претенденты пытались что-то произнести о своих программах, о том, как намерены сделать людей сытыми и довольными, но их слова вызывали только смех, горький просветленный смех — так можно смеяться только над собственными заблуждениями, от которых отказался легко и навсегда.
Над всеми этими беспомощными потугами с улыбкой наблюдал Пыёлдин, сидя в кресле и положив руку на узкую ладошку Анжелики. Иногда, правда, он опускал свою руку на потрясающее колено Анжелики. Цернциц, сидящий тут же, выглядел напряженно и скованно —
Мудр и дальновиден был Цернциц.
Пыёлдин выглядел печальным и усталым. Не было улыбки на его устах, не было радости во взоре, даже когда комментатор с крысиным оскалом сообщал, что по результатам всех опросов Пыёлдин идет недостижимо впереди. Взглянув на него раз-другой попристальнее, Цернциц понял, что Пыёлдин прекрасно знает, что его ждет.
А что может ждать человека, замахнувшегося на большую власть?
Что может ждать человека, решившего отодвинуть в сторону людей, которые настолько привыкли к власти, что уже не представляют себе жизни иной?
Только одно, только одно…
Когда до выборов оставалось три дня, Пыёлдин вынужден был согласиться на жесткое требование телевидения — в прямом эфире ответить на заданные вопросы. Он уклонился от споров с другими кандидатами, отказался от встречи с Бобом-Шмобом, как тот ни упрашивал, но это требование вынужден был принять. Цернциц сам созвонился с телевизионщиками и настоял, чтобы передача велась из его кабинета.
— Не дрейфь, Ванька, — сказал Пыёлдин, наслушавшись его переговоров. — Авось.
— Кирпичиком пооткинемся?
— А ты не смейся! Кирпичик, он того… Не подведет. Не зря в песне поется, как по камушку, по кирпичику растащили родимый завод!
— Если б только завод, — вздохнул Цернциц. — Если бы только завод…
— Еще что-то растащили? — улыбчиво спросил Пыёлдин.
— Страну растащили, Каша… И продолжают растаскивать. И очень торопятся.
— А тебе-то что? С твоими-то деньгами?
— Обижаешь, Каша.
— Обиделся? — радостно спросил Пыёлдин. — Нет, ты в самом деле обиделся? Так это же здорово!
— Ты думаешь? — продолжал хмуриться Цернциц.
— Значит, мы с тобой, как и прежде, соратники! По одну сторону баррикад! Мы в одной лодке, на одном плоту!
— Возможно, — сдержанно ответил Цернциц.
— И Анжелика опять с нами!
— Это уже кое-что, — смягчился Цернциц.
— Ты, Ванька, сказал самое важное, что мне как будущему главе государства было необходимо перед встречей, — без улыбки произнес Пыёлдин. — Ты дал мне позицию. Теперь я знаю, что говорить, о чем молчать, кого и в каких случаях по морде бить. Теперь я знаю, от чего счет вести.
— От чего же?
— От кирпичика, Ванька!
— Да? — переспросил Цернциц. — Надо же… — Он помолчал, наклонив голову, бросил на Пыёлдина опасливый взгляд. — Каша, послушай меня… Я вот о чем подумал… А не рвануть ли нам с тобой отсюда, а? Анжелику с собой прихватим и рванем, а?
— А деньги? А выборы?
— Деньги везде есть, Каша… В других местах их еще больше. Разберемся с деньгами.
— Мы же окружены!
— А как сюда проникают люди? Тысячи, сотни тысяч бродяг просочились в Дом… Скоро здесь вся страна соберется. А если можно просочиться внутрь, значит, можно и наружу…