Смерть навылет
Шрифт:
Епишин сейчас прочитал все, что я тут написала, и говорит, что моя теория — полная ерунда. И массовая культура здесь ни при чем, как и архетипы. Дескать, не тому меня учили на факультете культурных отношений. Ему виднее. Он — умник, а я — дура. К тому же нимфоманка. Два часа сняла одного парня на нашем факультете и в самый острый момент вдруг некстати подумала: а вдруг это Джокер, который знает обо мне все. Я чувствую, что он где-то рядом: сделаешь шаг, и угодишь в его объятия. В объятия смерти. Если так,
17 января.
Господи, за что мне все это? Когда меня охватывает желание, я готова даже убить, лишь бы удовлетворить свою похоть. Еще чуть-чуть, и от страсти вывернет наизнанку. Хотите, раздвину ноги прямо здесь? Хотите? Только дайте мне секс-наркотик, дайте, дайте, иначе я вас убью.
Убью.
Именно этим и воспользовался Джокер. Он знает, что мне уже приходилось убивать людей. Или я так думаю, что приходилось. Ничего не помню о том вечере, сознание — пустота. Без всякой надежды на заполнение.
Коля сидит в углу, прямо на полу, и пьет виски. Надежда российской науки. Видел бы сейчас кто-нибудь эту надежду науки! Грязный. Похмельный. Заросший. И очень-очень испуганный. Оттого и безумный.
— Варя, а тебе тогда было страшно?
— Тогда — это когда? — беззлобно уточняю я.
— Ну, тогда, — он кривится от нового обжигающего глотка. Ненавижу запах виски! Ей-богу, лучше водка, сама бы выпила.
— После — было не по себе, во время — нет, — подумав, говорю я и снова начинаю стучать по клавиатуре. Буковки складываются в слова, слова — в предложения. Похоже, я начинаю умнеть. Интересно, так всегда бывает перед смертью? Если перед смертью не надышишься, то можно хотя бы поумнеть?! О! Почти афоризм.
— А мне страшно, — признается Коля.
При этих словах меня охватывает возбуждение. Страх подчиняется сексу, секс — страху. Все правильно. Так и должно быть. Я подсаживаюсь к нему и обнимаю это дрожащее сильное тело:
— Чего ты боишься, Коленька?
Он вял, мягок и податлив, словно живая глина. Наваливаясь, я заглушаю чужую боль и словно губка впитываю его в себя — да-да, еще, всего, без остатка. — Чего ты боишься, дурачок?
— Я боюсь, что все окажется совсем не так, как нам обещали, — плачет он, растворясь в моих жадных поцелуях.
Самое смешное, что я тоже этого боюсь. Но меня пока спасает секс. А его?
ГЛАВА 4
— Стефания Андреевна! — громкая связь прервала увлекательное чтение. Секретарша всхлипнула и драматично сообщила: — Здесь опять милиция!
— Не опять, а снова, — поправил ее давешний следователь, входя в кабинет. — И не милиция. Стефания Андреевна, вы позволите?
Позволила. А что еще остается делать?
— Ниночка, — обратилась я к встревоженной секретарше. — Сделай нам кофе. Или чай, м-м, простите, запамятовала…
Тот
— Константин Григорьевич Сухоруков. Ниночка, мне — чай. Зеленый. С жасмином. Без сахара. Заваривать две минуты. И никаких пакетиков. Я их терпеть не могу.
Секретарша пискнула, получив заказ, и ретировалась. Сухоруков тем временем с интересом осмотрел мой рабочий кабинет.
— Мне про вас многое рассказывали, Стефания Андреевна, — изрек он после того, как получил свой чай, а я свой кофе. Ниночка справилась в рекордно сжатые сроки. — Не желаете ли узнать, что именно?
— Не-а, — отмахнулась я. — Меньше знаешь — лучше спишь. Вы ко мне по делу или так, чайку попить?
Константин Григорьевич словно и не услышал издевки в вопросе:
— Удивительное дело — с вами знакомы сразу несколько моих приятелей. Люди разные, сложные. Но в отношении вас — мнения сходятся. Говорили о вашей красоте, уме и просто гениальной способности впутываться в различные истории и впутывать в них близких людей. Положа руку на сердце, не верил, но теперь готов признать свои ошибки.
— Вы женаты? — совершенно не к месту спросила я.
Сухоруков удивился.
— Это имеет значение? — Я кивнула. — Тогда — да.
— И как долго?
— Тридцать лет. С хвостиком.
— Дети есть?
Возникла странная пауза. Сухоруков сразу постарел и осунулся. И почему у всех, кто работает с людьми, такие мешки под глазами?! Желтые, с синеватой тенью? Рука против воли потянулась к косметички. Как давно я не смотрела на себя в зеркале? — У вас есть дети, Константин Григорьевич?
— Дочь. Ей семнадцать. То есть теперь уже восемнадцать, наверное.
— Наверное? Вы не знаете дня рождения собственной дочери? — Сухоруков заинтриговал все больше.
— Знаю, конечно. Просто слово не к месту вырвалось. Ей — восемнадцать. Взрослая уже.
— Очень хорошо, — так же не к месту я подытожила матримониально-семейную тему. — Вы меня успокоили.
Чашка с зеленым напитком чуть подрагивала в его руке.
— Может, объясните, Стефания Андреевна, зачем вам сведения о моем семейном положении?
— Охотно! Я, Константин Григорьевич, женщина молодая привлекательная и, к счастью, незамужняя. Но мужчин люблю. Особенно при исполнении. Вы — при исполнении. К тому же вместо того, чтобы поговорить со мной об убийствах, начали обсуждать мою неземную красоту и ангельский характер, которым, как выяснилось, восхищаются многие ваши знакомые. Ваших знакомых не знаю. Думаю, что их вообще в природе не существует. Ваш зачин — повод завязать разговор, не очень удачный, стоит признать. Из чего я сделала вывод: либо я вам очень понравилась и вы не прочь со мной свести более тесное знакомство, либо вы не знаете, как подойти к делу.