Служение
Шрифт:
"Среди детей столько же плохих людей, сколько и среди взрослых... Всё, что творится в грязном мире взрослых, существует и в мире детей".
"Воспитатель, который приходит со сладкой иллюзией, что он вступает в этакий маленький мирок чистых, нежных, открытых сердечек, чьи симпатии и доверие легко сыскать, скоро разочаруется".
"Ни один воспитатель не вырастит из сотни детей сотню идеальных людей".
Поле деятельности Корчака постепенно расширяется - он становится руководителем ещё одного детского дома в Варшаве, теперь уже для польских детей. К этому времени
Тем временем в Европе крепнут позиции фашизма и Корчак начинает задумываться о своём происхождении, о судьбах мирового еврейства. Дважды (1934 и 1936 гг.), по приглашению своих бывших воспитанников, он побывал в Эрец-Исраэле, где услышал рассказы беженцев из Германии о фашистских зверствах.
Он всё больше и больше начинает чувствовать угрозу, нависшую не только над ним, как над евреем, но и над его воспитанниками в Варшаве, к которой уже приближаются фашисты. И жизнь снова требует от немолодого, порядком уставшего от жизни человека, нового, притом максимально, напряжения всех сил. А ведь он так надеялся, что совсем скоро сможет уйти на покой, поселиться где-то в тихом, спокойном месте и провести остаток жизни наедине со своими книгами...
Фашисты, захватившие Варшаву, разумеется, не оставили в покое даже и дом сирот. Двести детей, вместе с 64-летним Корчаком и со всем остальным персоналом, отправили в варшавское гетто, где к тому времени уже находилось около полумиллиона обречённых, а оттуда дорога была только одна - на смерть в газовых камерах концлагеря Треблинка.
Понятно, что полмиллиона людей невозможно уничтожить одномоментно, поэтому обречённые ещё какое-то время жили в концлагере. И всё это время главной заботой Корчака, морально вполне готового к собственной смерти, по-прежнему оставались его дети. Общеизвестно, что условия в фашистских концлагерях были просто кошмарные: и дети, и взрослые голодали, были крайне истощены, болели дизентерией, цингой, педикулёзом. Корчак, по мере сил, лечил детей, добывал для них пропитание. А самое главное - он всячески поддерживал их морально, хотя теперь никто, конечно, не знает, какие слова он говорил им при этом. Даже отправка детей в гетто, в отличие от партий взрослых людей, происходила без истерик и слёз. Вот, например, как об этом рассказывается на интернетовском сайте Алексея Поликовского:
"Когда Дому Сирот пришла очередь идти на Умшлагплатц, откуда происходила отправка в Треблинку, Корчак построил детей и возглавил шествие. Мы до сих пор не знаем - и никогда не узнаем, - что он говорил своим детям в этот день. С какими словами одевал самых маленьких, что говорил старшим? Сказал ли он им правду? Вся педагогика Старого Доктора - педагогика, сохранившаяся в его книгах, - построена на том, чтобы не врать ребёнку и общаться с ним не как с низшим, а как с равным. Скорее всего, он не обманывал детей и на этот раз. Наверное, он поддерживал их не столько словами, сколько собственной уверенностью и спокойствием. Намёк на такой образ поведения есть в его дневнике, состоящем из коротких отрывочных записей, которые он делал поздним вечером, уложив детей спать. Писать длинно у него не было ни сил, ни настроения. В одном месте дневника читаем: "Говорю Ганне: - Доброе утро. Она отвечает удивлённым взглядом. Прошу: - Ну улыбнись же! Бывают бледные, чахлые, чахоточные улыбки".
Марш Дома Сирот к вагонам в Треблинку проходил в полном порядке. По одним воспоминаниям, Корчак вёл за руки двоих детей,
Есть много неоспоримых свидетельств того, что Корчаку неоднократно предлагали освобождение - и перед отправкой в гетто, и даже в самом концлагере. И каждый раз он решительно отказывался. Он, как и Ян Палах, выбрал смерть. Разумеется, Корчак, как и каждый из нас, совсем не хотел умирать, но предательство было для него страшнее смерти. Вместе с детьми погиб не только он сам, но также и все остальные сотрудники Дома Сирот...
Вот одна из последних фраз его дневника:
"Если бы можно было остановить солнце, то это надо было бы сделать именно сейчас".
6 августа 1942 года изумительной красоты Человек - старый, больной, измождённый, остриженный наголо, небритый, завшивленный, с оттопыренными ушами - спокойно вошёл в сверкающую белоснежным кафелем газовую камеру фашистского концлагеря Треблинка. Вся предыдущая жизнь этого человека и так уже была прекрасна, но этот миг стал его звёздным часом, сделал его бессмертным.
Можно перефразировать известное двустишие:
Есть только миг между прошлым и будущим -
Именно он называется жизнь
таким образом:
Есть только миг между прошлым и будущим -
Именно он называется смерть...
Жизнь - смерть - бессмертие... Все религии мира говорят о том, что душа человека бессмертна и жизнь не кончается со смертью тела, просто она переходит в другие формы. Это, кстати, вполне согласуется и с главным постулатом материализма, основой которого является закон сохранения Материи и Энергии. Вот почему душа Януша Корчака (так же, как и души восьми его сподвижников и двухсот погубленных детей) превратившись в один из Энергионов Большого Купола, выбрала для себя, как и когда-то на Земле, Служение Учителя.
Глава 26.
Музыка, музыка...
Таня Союшева была белокурая, голубоглазая, пухленькая девочка из десятого "А", которая очень нравилась Володьке Смольникову. У Смольникова был маленький японский магнитофон, который очень нравился Витьке Ивлеву из десятого "Б". Таня ненавидела Витьку за наглые глаза и циничную усмешку. К тому же он очень плохо учился и ему было на всё наплевать.