Слушатель
Шрифт:
— Сам иди, собачьих консервов пожуй! — высокомерно ответил Филипп, но его голос все равно прозвучал немного нервно. Почти сразу он хлопнул своими картами об стол, пасуя.
Кертис откинулся на спинку кресла и сделал глоток. Игра продолжилась.
— Эй, Принс, — окликнул Турк, вынув сигарету изо рта и ткнув ею в пепельницу, стоявшую у его локтя. — Какого ты цвета?
— Какого цвета? Что за идиотский вопрос?
— Ну, ты же знаешь Дайну Фонтейн, которая работала служанкой в округе Гарден? Она как-то рассказала Есмин Йенси одну забавную историю. Пару дней назад к ней подошел мальчишка из семьи, которой она прислуживала, и, пока
— Не рассказывай сказки.
— Но так и было! О, хозяйка дома очень расстроилась и испугалась. Она сказала, что очень надеется, что Дайна не обиделась, но Дайна только рассмеялась. Она не возражала против такой аналогии. Но, знаешь… я с тех пор задумался о цвете. О том, что белые парни зовут нас цветными. Джеральд и я говорили об этом весь вечер. Вот посмотри в то зеркало на стене и скажи, какого ты, по-твоему, цвета?
— Хм, — задумался Принс и уставился в большое зеркало в позолоченной раме. — Сумеречный, наверно. Хотя есть ощущение, что в моем оттенке кожи есть немного красного.
— Да ты, скорее, пыльный и ржавый! — усмехнулся Филипп, и все рассмеялись. Кертис же слушал все это молча, но разум его все еще пребывал на вечеринке, пытаясь рассмотреть то, что там произошло, со всех возможных углов.
— Об этом я и говорю, — протянул Турк.
— Так я все-таки не понял, о чем ты конкретно толкуешь, — вмешался Реджис. — Потому что пока ты несешь какую-то несусветную чушь.
— Тогда посмотри на меня, — Турк чуть подался вперед на своем кресле, и пружины в его сидении чуть скрипнули. — У меня в коже есть желтый оттенок. Реджис, ты совершенно бурый, но у тебя есть оттенок оливкового масла. Филипп, в тебе немного серого и чуть желтоватого, как и у меня. Сэм, ты…
— Мне кажется, что я тюленьево-коричневого цвета, — перебил его Сэм.
— О’кей, соглашусь с этим. Джеральд ближе к бронзе, как хороший воскресный костюм, а Кертис цвета крепкого заваренного кофе в чашке. Мы не одинакового цвета, бывают очень ощутимые различия, — Турк прервался, чтобы покурить сигару и выпустить в потолок облако дыма. — Никто из нас не черный по-настоящему, вот, о чем я говорю. Хотя мы знаем таких парней, как Уэстон Уэйвер: он такой черный, что в нем можно разглядеть немного синевы — особенно на дневном свете. То же и со Стоувпайпом — это самый чернильный парень из всех, кого я когда-либо видел. И вот я подумал… и, кажется, теперь я понимаю, почему нас называют цветными: в нас действительно очень много оттенков. Все тона коричневого, которые только можно вообразить: от кофе с мороженным до соболиного, от светлого до темного… вся эта чернота с вкраплениями оливкового, желтого, красного, серого… А ведь есть еще глянцевые оттенки, матовые оттенки, и так можно продолжать, и продолжать. Это же бесконечно!
— Прям как твой язык, — сказал Реджис с доброй усмешкой. — Так к чему ты клонишь?
Турк откинулся на спинку своего кресла и лениво покурил сигару, напустив на себя таинственный вид. А затем он окинул присутствующих лукавой улыбкой и сказал:
— Опишите мне белую кожу.
Повисла тишина. Реджис почесал седеющую голову. Кертис выпил еще немного кока-колы, поочередно взглянув на выражения лиц игроков. Наконец, Принс прочистил горло и заговорил:
—
— Некоторые из них такие белые, что это буквально ослепляет, — заметил Филипп.
— А я видел тех, у кого кожа, скорее, красная, — предположил Сэм. — Тех, кто много бывает на солнце и краснеет от этого, как рак. Ох, это, наверное, больно!
— Вот к этому я и веду, — кивнул Турк.
— Тогда прости мое невежество, — качнул головой Принс, — но я все еще не понимаю суть твоей мысли.
Турк широко ухмыльнулся.
— Суть в том, насколько мы хороши, — сказал он. — Все цвета, которые только есть, содержатся в нас. Разве можно такое сказать о белых? Можете ли вы представить, что смотрите на свои руки и видите, как кровь течет по вашим венам, как некоторые белые? Меня в дрожь бросает при одной мысли об этом. Некоторым из них приходится прятаться от солнца в тени, потому что оно обжигает их, они не могут его выносить. И… мне даже немного жаль их.
— Поплачу о них завтра, — равнодушно бросил Реджис. — Слушай, я проиграл семьдесят центов. Может, мы уже продолжим игру?
— Все, что я хочу сказать, — продолжал Турк, снова вытащив изо рта сигару, — это то, что я благодарю Господа за все его цвета, которыми он наградил нас.
Повисло молчание, пока Принс перетасовывал карты для следующего кона. Затем он тихо сказал:
— Слава Господу за то, что он создал шоколадных леди!
— Точно! — голос Сэма прозвучал слишком уж пылко. Казалось, он даже съехал на несколько дюймов вниз по креслу. — Черт, если бы Джуд услышала, как я это говорю, она прибила бы мою тюленью кожу к стене…
Остальные рассмеялись, и их внимание вскоре вернулось к картам. Пришло время продолжить игру, как и Кертису — пришло время двигаться дальше. Он встал и оставил свою пустую бутылку среди других в специально предназначенном для этого деревянном ящике рядом с ведерком со льдом.
— Пора домой, — сказал он. — Спасибо, мистер Парди.
— Не за что. Держи хвост трубой, Кертис. Все не может быть настолько плохо.
— Да, сэр.
— Передай маме привет от меня.
— Передам.
— Надеюсь, что у тебя все будет хорошо, — быстро добавил Джеральд, бросив на Кертиса мимолетный взгляд. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что на прошлой неделе Кертис снял его с крючка, уладив его конфликт с Майлзом Уилсоном, владельцем ремонтной мастерской, что располагалась ниже по Эспланад. У Майлза была привычка посылать очень крепких парней, чтобы они поговорили с тем, кто взял у него в долг и не расплатился с ним вовремя: в задней части его мастерской располагалась кредитная контора. Этот человек много лет назад работал в доках вместе с отцом Кертиса, поэтому, когда Кертис пришел к нему и замолвил словечко за Джеральда, Майлз послушал его и дал должнику отсрочку — еще одну неделю на то, чтобы вернуть пять занятых долларов.
— Надеюсь, вы не сожжете слишком много десятицентовых сигар, — вежливо кивнул Кертис и добавил: — Доброй ночи, джентльмены.
Он вышел на улицу до того, как кто-либо успел прокомментировать фразу, которая могла бы быть истолкована как грубое замечание. Но эта фраза напомнила Джеральду, что к полудню воскресенья он должен был добыть пять купюр с изображением Джорджа Вашингтона, или ему прижгут сигарой подушечки пальцев.
Кертис сел на свой велосипед и начал крутить педали, двигаясь по короткой улице Марэ в сторону Эспланад-Авеню. Вскоре он повернул налево, углубляясь в район Треме.