Слуги в седлах

Ринтала Пааво

— Мальчик, я думаю, перейдет, а девочка, наверно, получит переэкзаменовку.

— Яакко в шестом или в пятом?

— В пятом, пока кое-как справляется. А у тебя?

— Кайсин старший собирается в среднюю школу, а Лаура, Пенттина старшая, ты ее видел, я ее Заинькой зову, та хорошо учится. Переходит в пятый. Мальчик немного послабее, но, надеюсь, и с ним обойдется... Ну, пора идти.

Он проходит в свой кабинет и распахивает окно.

Крыши и трубы. Этих бы поменьше. Хорошо, что виден морской залив. Не отгородили высоким забором.

Залив

и вдали остров. Остров. А ведь я обещал Хейкки и Элине свести их до каникул в зоопарк. Не забыть бы.

Он садится за стол и углубляется в чертежи.

Ничего себе проектик. Сумасшедшей стоимости. И когда только в нашей стране появятся инженеры, которые поймут, что хозяйственную целесообразность надлежит определять им, а не архитекторам.

Изжога.

Он достает из кармана таблетки, встает и идет к графину. Пусто. Кока-кола небось есть. Говорил ведь этой девчонке, что мне иной раз хочется воды, пусть даже самой вонючей.

Чертова девка.

Когда она входит, он уже успокоился.

— Нельзя ли принести воды? И похолоднее.

Она мрачно косится на бутылку с кока-колой и на него. Бери, бери графин и шагай. Будь у меня внуки такие рохли, не миновать бы им розги. Ведь она ровесница Заиньке, да разве можно их сравнить?

Девушка уходит и скоро возвращается.

— Вот вода.

— Спасибо.

Он глотает таблетку и снова садится за стол.

Перед ним — бумаги. Они лежат вот тут уже около месяца. Они спешные. Коллеги удивляются, как у меня не нашлось времени подписать их и отправить дальше. Весь отдел удивляется: начальство звонит и торопит чуть не каждый день, а я подписи не могу поставить. Анекдот, да и только. Это проект, подготовленный архитекторами. Из него выйдет завод. Строители позаботятся, чтобы он работал и трубы его дымили. Мои товарищи и я — канцелярские крысы, мы только одобряем. А если откажемся одобрить? Да какой дурак откажется? Тут и делать-то нечего.

Он звонит Ханнэсу.

— Послушай-ка, Ханнэс, у меня к тебе дело. Ты очень занят? Очень, Но все-таки зайди. Да старая история. С берегом Хиэккаранта, да, да. Я бы хотел-поговорить. Нет, не пьян. Именно об этом. Ну да. Жду... Входи, Ханнэс. Присаживайся. Может, выкуришь сигарку? А я выкурю. Проглядим-ка еще разок эту груду бумаг.

— Из них получится славный завод.

— Славный-то славный, дьявольски славный. В этом я не сомневаюсь. Но ты только взгляни на этот песчаный берег. Четыреста метров отличного пляжа, и от города всего с десяток километров.

— Послушай-ка, Хейкки, прости за бестактность, но хочу тебя спросить: может, ты нездоров последнее время?.. Дай-ка и мне сигарку.

— Нет, я в своем уме.

— Да я не об этом, я спрашиваю — здоров ли ты?

— Как никогда. Раньше я очень заботился о здоровье. Даже гири поднимал. Тогда это было не в моде — следить за своим здоровьем... Надо, пожалуй, опять приняться за гири. Пока молод да здоров — и без этого можно обойтись, а когда приближаешься к пенсии, гимнастика имеет смысл.

—

Няятялампи сегодня опять звонил. Еще до твоего прихода.

— Чего он все звонит?

— Бумаги-то и в самом деле срочные.

— Я уже двадцать раз говорил этому мальчишке, что такое дело нельзя решать впопыхах.

— Оно уже давно решено. Если большая корпорация хочет взять пляж под строительство, а начальство поддержало эту идею, нам ничего не остается, как сложить руки и сказать «аминь». Здесь нет даже формальных оплошностей, к которым ты мог бы придраться.

— Действительно нет.

— Подмахни бумаги и пошли их по инстанциям.

— Видишь ли, Хански, именно так я поступал всю свою служебную жизнь — тридцать с лишним лет, а это большой срок, такой большой, что младенец успевает за это время стать взрослым, жениться и обзавестись наследниками, — вот как долго я служил обществу в этом доме. Проекты дорог и водопроводов, проекты портов, улиц, хозяйственных зданий, самые разнообразные строительные проекты — я одобрял или отклонял их в зависимости от того, как было угодно заправилам этого дома и правительственным учреждениям. А теперь ты являешься сообщить мне, что у меня нет иной возможности, как подмахнуть бумагу.

— А разве есть? Я думаю, ты и сам не хуже меня понимаешь.

— Погоди-ка... Так вот, всю жизнь я делал то, чего от меня ожидали, — так мне, во всяком случае, теперь кажется. А город между тем все уродовали и уродовали. Безмозглой застройкой, безобразными домами, нелепыми станциями, спроектированными и построенными в дни моей молодости рабочими кварталами, которые задыхаются без зелени и без солнца. А ведь там тоже растут дети... И кому от всего этого польза? Только спекулянтам-подрядчикам, этим бандитам, выбившимся из мастеров в барышники. Их окрестили советом по недвижимости или хозяйственным управлением и прицепили медаль на грудь.

— Не читай ты мне проповедь, дружище. Проповедовать можно истины никому не ведомые, а то, что ты сейчас сказал, — ни для кого не новость, всем ясно.

— Я не проповедую, у меня на уме совсем другое. Когда человек доживает до моих лет, о нем уважительно говорят, что он достиг почтенного возраста; нынче выражаются вежливо, не зовут попросту старым хламом. Почтенного возраста, говорят. А как оглянешься на свою жизнь и окинешь ее взглядом, то и уразумеешь, что означают эти вежливые слова. Почтенный возраст — это то же, что почтенная чахотка или неизлечимый рак желудка.

— Вон ты о чем. Но твои дела — это твои дела. Не путай их со строительством завода и с пляжем. Поверь, что дело того не стоит. Дешевле обойдется подписать. А если не подпишешь, то, откровенно говоря, я и представить себе не могу, как ты из этого выпутаешься. Господа соглашались ждать месяц, потому что привыкли полагаться на тебя и твой отдел. Это история такого сорта, что ты можешь отсюда вылететь, если не подпишешь. Им требуется твоя подпись, а не твое мнение.

— Да разве служащего можно так прогнать?