Слуга злодея
Шрифт:
— Экие ты сказки говоришь, Иван. Вот ежели я сделал топорище, я знаю, куда его всунуть и как оно работает.
— Всунуть ты его сможешь, а как оно работает, не знаешь. Ежели знаешь, объясни.
Аммос Безухов задумался.
— Я его поднимаю… — сказал он наконец. — А на нем топор. Топор тяжелый. Топор бьет по чурке, и она раскалывается.
— Да топорище-то как работает?
Аммос опять задумался.
— Я не знаю! — сказал он, изумляясь своему внезапно открывшемуся невежеству.
— Вот видишь. А тут паровая телега. Механизм огненной силы!
Теперь задумались оба. Им хотелось понять даже не то, как работает
Мирон с паровой телегой бежали в гору, и Мирон задыхался. Он все время заглядывал ей под брюхо. Из-под брюха капало на шпалы.
— Конденсат! — сказал Иван Безумнов иностранное слово, да так значительно, что Аммос Безухов вздрогнул.
— Вот если бы наполнить сей паровой котел бражкою, — добавил Иван мечтательно, — да телегу остановить да лечь ей под брюхо да рот открыть…
— Зимой, поди-ко, много не належишь, — сурово возразил Аммос. — Зубы замерзнут.
— Без тебя не знаю! — сказал Иван. — Авось не замерзнут. Ежели воронку в рот вставить.
Весь Нижний Тагил с его дюжиной рудников и двумя дюжинами заводов завидовал Черепановым, построившим небывалую паровую телегу. И весь он от слюнявого дитяти до немощного старика мечтал получить от нее какое-нибудь счастье. Да хотя бы славу для города на весь Рифей, родину русской промышленности.
Но, правду сказать, соискателей личного счастья было много больше. Один хотел возить на ней сено, другой — навоз, третий — ездить к свату в гости. Однако Мирон Черепанов находился при паровой телеге неотлучно, так что не только самому на нее сесть, а даже навильник навоза в короб забросить невозможно было.
— Гляди-ко, Аммос, никак Демидов сюда скачет! — сказал вдруг Иван, прикрывая глаза от неясного трепетания солнца в черненых тагильских снегах.
Из города, от дома управляющего летело несколько карет, каждая четвернею.
— Нет, это принц Гумбольтов или того пуще — великий князь Павел! — Аммос, будто уличенный в воровстве, встал со скамьи в робости и даже в страхе.
— Да перед ними-то кто?! — вскрикнул Иван, тоже вставая и роняя при этом одеяло в снег. Он стоял на крещенском морозе в рубахе и портах, красный от волнения, как перед чаркою в Петров день.
Саженях в ста перед первой каретой неслись большие крепкие сани, запряженные парой гнедых. В санях во весь рост стоял представительный барин в медвежьей шубе. Собаки с лаем пятились в подворотни, бабы проливали воду из ведер и садились в сугроб.
И столько было от оных саней свисту, так скакали кони и такой важностью горело медное от мороза лицо барина, что никто на их пути не мог произнести ни слова и даже Иван Безумнов, находясь на расстоянии целой версты, умолк.
— В санях — генерал-губернатор, не меньше! — сказал Аммос Безухов.
Глава двадцать восьмая
Чертов договор
В России есть древний обычай, который и само время не может переделать доднесь. Всяк принадлежащий к императорском дому должен лично объезжать просторы российские, дабы вести надзор за исполнением правил и законов да нужды людишек выслушивать. Всегда была и есть потребность наставить, исправить, а то и немедленно высечь. Человек разумный в России может быть только один, и в том году, о коем идет речь, им был назначен великий князь Павел Петрович. Несмотря
Тем днем, 20 января 1774 года, он прибыл в вотчину промышленников Демидовых город Нижний Тагил. Высокие гости, откушав в доме управляющего копченого муксуна и водки — великий князь, горячий поклонник всего немецкого, пил привезенное с собою пиво, — двинулись на медный завод.
По всей Сибири Павел Петрович делал распоряжения для скорейшего улучшения жизни сибирской. И везде оставлял о себе широкую славу. В одном городе он приказал наделить всех кусками земли «для родовых поместий» в двадцать квадратных саженей каждый, взимая в пользу казны по одному лишь серебряному рублю за кусок. «Когда он уберется отсюда, кровопийца!» — шумели в городе. Земли здесь было столько, что деньги брали у тех, кто хотел от нее отказаться. В другом месте дал указание мещанам построить оранжерею и посадить лимонные деревья. «Да у нас и картошки-то нет, на что нам лимонные деревья?» — зудели в толпе. Острый на ухо великий князь услышал. «Нет картошки — будете есть лимоны!» — сказал он и прекратил разговоры.
Ждал своих даров и Нижний Тагил. Ехать было десять минут, но великий князь в те минуты успел изрядно распорядиться городской жизнью: священникам вместо молитвы читать уложения и указы, заводским людишкам ходить на работу строем, всех заводских мастеров взять под арест, а на плотине поставить конную статую короля Пруссии Фридриха Второго Великого, любителя мужчин. Первые три перемены вводились для порядка, а третья — в назидание: король Пруссии никогда Нижний Тагил не посещал, но оный город был прочувствован его кобылой, однажды хватившей задом пулю, отлитую на здешнем заводе.
У пруда высокое войско разделилось: первые две четверни свернули к медному заводу, а третья, возглавляемая господином в медвежьей шубе, поскакала прямиком к паровой телеге Черепановых.
Иван Безумнов, не помня себя от гордости за паровую телегу, побежал под угор в одних портах, рубахе и войлочных колпаках. Колпаки подпрыгивали и закрывали Ивану глаза. Он сдернул два верхних и побежал дальше, держа руки в колпаках, будто в рукавицах.
— Срам прикрой! — крикнула ему баба, выбрасывая за ворота какой-то меховой комок.
То ли баба не знала, где находится у мужа срам, то ли, наоборот, знала очень хорошо: комок оказался шапкой. Иван, не останавливаясь, лишь покосился на эту меховую нежить.
Аммос догнал своего нелицемерного друга и накрыл его половиной тулупа, сам оставшись под второй половиной.
Гнедые подлетели к паровой телеге, пыхтевшей на чугунной дороге, и господин в медвежьей шубе выкрикнул:
— Статский советник, член Академии наук, профессор Михаил Васильевич Ломоносов!
Подскакала четверня, вся в куржаке и пару, отлетела на легоньких шарнирах дверца кареты, и на скользкую зимнюю дорожку сошел знатнейший хулиган и просветитель земли русской Михаил Ломоносов в распахнутой шубе и белоснежных кюлотах. После обеда он стоял на ногах зело нетвердо, и секретарь поддерживал его под руку.