Шрифт:
Святослав ЛОГИНОВ
СЛУЧАЙНОСТЬ
Каждый год Адольф фон Байер, профессор химии Мюнхенского университета, получал от магистратуры пригласительный билет на городской бал, внимательно его прочитывал, благодарил рассыльного и никуда не ходил. Но недавно кто-то рассказал ему, что Юстус Либих, чью кафедру он занимает вот уже пятый год, считал своим долгом всегда присутствовать на празднике. И Байер тоже решил пойти.
Бал начинался в одиннадцать часов вечера, так что день у Байера был таким же трудовым, как любой другой. С утра он раздал задания лаборантам и практикантам, поговорил с сотрудниками и ассистентами, ведущими
Вспомнил о нем только когда давал инструкции лаборанту Францу. Тот оставался на ночь, следить за синтезом, поставленным еще с утра. Обычно Байер старался не оставлять Франца одного в лаборатории, Франц был человеком ненадежным: лаборантом он лишь числился, а на самом деле был обычным наемным служителем, но поскольку в этот день были поставлены давно отработанные синтезы, не грозящие никакими сюрпризами, Байер решил рискнуть. Он объяснял предстоящую работу, а Франц слушал, почтительно кивая на каждой фразе.
– Особое внимание прошу уделить горелкам, следите, чтобы кипение было тихим, без толчков, нагрев контролируйте по термометрам... Хотя, так вы все позабудете. Я сейчас запишу...
– Байер схватил со стола первую попавшуюся бумажку. Это оказался пригласительный билет.
– Мой бог! Совсем забыл!
– воскликнул Байер.
Тем не менее, он сначала закончил наставления, проверил, чтобы все было в порядке, и только потом поспешил к дому, чтобы переодеться.
Разумеется, он опоздал, праздник был в самом разгаре. Распорядитель ввел Байера в зал, торжественно возгласил:
– Адольф фон Байер, профессор!
Теперь Байер считался представленным присутствующим и мог начинать веселиться самостоятельно. Но, во-первых, он не знал здесь ни одного человека. Открывавшие бал почтенные люди, с которыми Байера водил знакомство, уже ушли, и в древнем "зале пиров" гудела незнакомая толпа. А во-вторых, Байер решительно не представлял, что он должен здесь делать, ведь он, по примеру великого Либиха, собирался прийти только на открытие.
Однако, к нему почти сразу подошел заплывший жиром толстяк, втиснутый в узкий сюртук. Он остановился против Байера и громко спросил:
– Это вы доктор фон Байер?
– К вашим услугам, - отозвался тот.
– Краппп?
– рявкнул толстяк.
– Простите?
– не понял Байер.
– Ведь это вы сделали искусственный крапп?
– Ализарин, красящее вещество краппа, - лекторским тоном произнес Байер, - получен Гребе и Линнеманом в то время, когда эти два ученых работали в моей лаборатории.
– Все равно, - отмахнулся толстяк, - весь город говорит, что крапп сделали вы, - он замолк на несколько секунд, а потом, решив, что собеседник усвоил комплимент, спросил: - А сейчас вы чем занимаетесь?
– Индиго, - коротко ответил Байер.
– О-о-о!..
– уважительно протянул толстяк.
– И давно вы за него взялись?
– Не очень, - рассеянно ответил Байер.
Он вдруг вспомнил, как впервые познакомился с таинственным веществом индиго. В то время Адольф Иоганн Фридрих Вильгельм фон Байер был худеньким бледным мальчиком и его звучные имена казались насмешкой. Отец его, в юности воевавший против Наполеона, хотел, чтобы сын стал военным, мать мечтала видеть его литератороом. А двенадцатилетний
Прочитанная книга не давала покоя, и когда в день тринадцатилетия родители подарили Адольфу два талера, он, зажав серебряные монеты в кулаке, побежал в аптеку и купил там порошок индиго, чтобы повтоорить описанные Велером опыты. Неделю Адольф ходил с синими руками и с тех пор твердо решил, что будет химиком и обязательно научится изготовлять индиго.
Байер тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Он сообразил, что все еще стоит в зале, а толстяк назидательно говорит ему:
– Не кажется ли вам, что ваши исследования, в некотором роде, являются как бы безнравственными?
– Это в каком же смысле, позвольте спросить?
– А то, что крапп прежде стоил двести марок за килограмм, а ваш ализарин, хотя красит и лучше, но стоит всего шесть марок. И если индиго научатся фабриковать из каменноугольной смолы, то его ждет та же участь! Ведь тогда любая крестьянка сможет надеть цветную юбку! Падет уважение к богатству.
– Вот и прекрасно, - сказал Байер.
– Быть может, тогда люди научатся отличать друг друга не по цвету штанов, а по содержимому головы.
Толстяк изумленно глянул на профессора и отошел, обиженно сопя. Байер молча развернулся и ушел.
Домой он вернулся поздней ночью, однако это не помешало ему подняться до света, чтобы отправиться на прогулку. Ему и раньше приходилось, вернувшись из лаборатории под утро, даже не ложась спать, уходить на утреннюю прогулку, которая была непременной частью его образа жизни.
– Химик слишком много дышит парами вредных веществ, - говорил он, - и должен в виде возмещения ущерба побольше дышать чистым воздухом.
Но на самом деле Байер просто любил ходить по улицам спящего города, и лишь когда ему попадался первый тяжело гремящий вагон конки, он поворачивался и шел не домой, а к университету, в свою лабораторию. И прежде, чем появлялись сотрудники, Байер успевал войти в курс работы и обдумать, что и как он будет делать сегодня. В этом и заключался секрет, благодаря которому он успевал так много.
А он действительно сделал немало. К восемнадцати годам закончил математический факультет Берлинского университета, а потом, с трудом добившись согласия отца, уехал в Гейдельберг к Бунзену. Ничего не скажешь, Бунзен научил его работать, но Байер хотел заниматься органической химией и потому вскоре покинул творца спектрального анализа и отправился в Гент, где поступил в лабораторию Августа Кекуле.