Словесное древо
Шрифт:
его поэзии, ощутимо дыхание его самобытного языка и речи. Прозу Клюева можно
назвать своего рода житейской оправой для жемчужины его поэзии. Стихи у него - это
осуществление чистого божественного дара, а проза — выражение биографического и
исторического фона. Ей присущи еще и подлинные проявления художественного,
философского и пророческого характера, чем она вполне дополняет и развивает
отдельные мотивы его поэзии. Общее содержание и идейную (национальную)
направленность
творчества поэта определяет следующим образом: «Проза Клюева <...> представляет
собой целостный художественный текст, основой которого является эстетизация
"избяного космоса" и романтическая концепция русской революции как Красной
Пасхи, опирающейся на религиозно-мифологические представления о Втором
Пришествии Христа и возможностях личного воплощения Иисуса в избранном
"народе-Христе", в отдельном человеке, которого Провидение отметило своим
5
божественным перстом. Таким носителем духовной истины, по глубокому убеждению
Клюева, является русский народ» *.
О своем органическом единстве с ним высказывается Клюев в автобиографических
заметках и набросках, но более всего в так называемых «житийных» рассказах — о
своих родословных корнях, семейном воспитании в духе «древлего благочестия»,
хождениях по старообрядческим скитам и сектантским гнездам, о встречах с пред-
ставителями монархической и литературной элиты.
В них он осознает себя прежде всего вестником и выразителем творческих сил
народа, но не тех слоев, которые реализовались в национальной культуре и искусстве
под знаком приобщения России к европейскому прогрессу, а других, оставшихся в
стороне от него, уходящих корнями в допетровскую Русь и крестьянскую
самобытность, называемых самим поэтом «глубинными», «потаенными». В истории
отечественной духовной культуры этими силами уже было решительно заявлено о себе.
Имеется в виду возникшее еще в середине XVII века и создавшее свой особый
духовный мир (этический и эстетический)
1 Пономарева Т. А. Проза Николая Клюева 20-х годов. М., 1999. С. 124.
движение раскола, направленное поначалу против церковных нововведений
патриарха Никона, а затем и вообще против всякого официально-церковного и даже
государственного начала. В старообрядчестве, по словам исследователя, «была сильно
развита историческая память, которая, видимо, вообще отличала древнерусского
человека. Основу исторической памяти составляло осознание единства человеческой
истории, неразрывной связи людей и поколений, живых и умерших.
православное богослужение, церковные обряды и обычаи. Каждый человек чувствовал
себя членом большой христианской семьи; это давало ему опору в жизни и образцы
для подражания»1.
Поэтому-то в рассказах о себе и уделяет поэт своей родословной основное
внимание. «Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексия. <...> До
Соловецкого страстного сиденья восходит древо мое, до палеостровских
самосожженцев, до выговских неколебимых столпов красоты народной»2 —
записывает за Клюевым в начале 1920-х годов литературовед П. Н. Медведев.
Высказывание о древности своих семейных корней (способных поспорить с имени-
тыми родами) поэт дополняет здесь более существенной для него мыслью, что уходят
они в достопримечательный период старообрядчества, с его бунтом монахов
Соловецкого монастыря против никонианских нововведений (усмирен в 1676 году),
сожжением в Пустозерске учителя и вождя раскола протопопа Аввакума (1682),
самосожжением сторонников «древлего благочестия» в Палеостров-ском монастыре
(1687 и 1688), основанием Выговской пустыни и расцветом ее под началом братьев
Андрея и Семена Денисовых в первой трети XVIII века.
Доведя свою родословную (в которой значатся и «выходец и страдалец выгорецкий
Андреян», и боярин Серых, и даже сам протопоп Аввакум) до родительного колена,
основное внимание Клюев уделяет своей матери Прасковье Димитриевне. В созданном
им ее образе как в поэзии, так и в прозе, невозможно отделить реальное от
легендарного, настолько он живет в самих глубинных смыслах его творчества и связан
с жизненными коллизиями поэта и его судьбы.
«Родом я по матери прионежский», - высказывается Клюев в <Автобиографии>
(1923 или 1924). И это, надо полагать, вполне соответствует истине. Однако и здесь
поэт подчеркивает прежде всего факт происхождения матери из тех краев, где особенно
процветало
1 Юхименко Е. М. Народные основы творчества Н. А. Клюева // Николай Клюев:
Исследования и материалы. М., 1997. С. 8.
6
2 См.: Современные рабоче-крестьянские поэты / Сост. П. Заволокин. Иваново-
Вознесенск, 1925. С. 218.
старообрядчество с его заветами первых расколоучителей и самобытной культурой.
Именно в ореоле истового «древлего благочестия» и предстает мать в рассказах поэта,
образующих род некоего «жития».
Матери он обязан и воспитанием в любви к словесному творчеству, любви к