Слишком хорошо

Эйнсли

~ Четыре года назад ~

– Ты должна поговорить с ним, Эйнсли, – убеждает меня мама, когда мы стоим на кухне в доме детства Леклана.

Леклан Уэст – лучший друг моего брата Каспиана и, если честно, и мой друг, который сейчас стоит на улице в одиночестве, держа в руках бутылку с алкоголем, опустив голову.

Сегодня мы похоронили его мать, которая была частью моей жизни столько, сколько я себя помню. Мое сердце разрывается из-за него.

Дом был полон родственников и друзей, но все они уже ушли. Мы с мамой остались, чтобы убрать еду и навести порядок. Я стою у французских дверей, пока мужчина, которого я тайно люблю, скорбит.

Я поворачиваюсь к ней, хватая со стола полотенце, чтобы вытереть посуду.

– И что я ему скажу?

Мама мягко улыбается.

– Ты узнаешь.

Нет, с ним я никогда не знаю – вот в чем дело. Все любят говорить мне, что я отлично справляюсь с трудными ситуациями, что я всегда знаю, что сказать, но чаще всего я чувствую себя так же неловко, как и все остальные. Я просто... хотя бы пытаюсь.

Однако за последние три года отношения между нами сильно изменились. Я больше не та надоедливая девчонка, которая ходит за ним и Каспианом по пятам. Я взрослая девушка, учусь в колледже и отчаянно влюблена в него. Последняя часть – главная проблема, потому что он определенно не влюблен в меня.

Она подталкивает меня к двери, и я вздыхаю, потому что не могу смотреть, как он страдает. Я открываю стеклянную дверь и босиком выхожу на прохладную каменную дорожку.

Он оглядывается, глаза остекленели от алкоголя.

– Я не хочу говорить.

Я киваю.

– Хорошо. Я тоже не хочу. Я выхватываю у него из рук бутылку и делаю глоток. Боже, он что, пьет кислоту? Я кашляю, потому что на вкус она как жженое дерево, и отдаю бутылку обратно.

Леклан смеется и качает головой.

– Дилетантка.

– Извини, в колледже я ходила на занятия, а не пила всякую дрянь.

– Хорошо. Ты слишком умна, чтобы тратить свою жизнь впустую.

– Или я зануда, как ты уже сто раз говорил, – я слегка покачнулась, натолкнувшись на его плечо.

– Ты не зануда.

– Это говорит выпивка.

Он смотрит на меня, действительно смотрит, и качает головой.

– Это не так.

Ну, вот и улучшение.

Мы оба садимся на скамейку, которую Леклан купил своей матери шесть лет назад, чтобы она могла выходить в сад, который так любила. Это было действительно единственное место, где она чувствовала радость в этом доме. Я росла по соседству и помню, как ее маленькая бамбуковая шляпка порхала по двору, когда она подстригала живую изгородь и пела.

Это место похоже на дендрарий, достойный журнала, с каменными арками.

Я кладу голову ему на плечо и вздыхаю.

– Раньше я любила пробираться сюда, чтобы почитать. Я всегда боялась, что твоя мама меня выгонит.

Он фыркает.

– Пожалуйста, она построила тебе чертов уголок с качелями.

Я ухмыляюсь.

– Она сделала это не для меня.

Он поворачивается, заставляя меня сесть.

– Она сделала это для тебя. Мне пришлось установить их, потому что она хотела, чтобы у тебя было спокойное место, где, как ты думала, тебе было бы легче спрятаться.

–

Это так мило.

Как бы я хотела поблагодарить ее. Я бы хотела задать ей сотню вопросов, съесть еще один кусочек ее торта или печенья. Так много вещей, которые Изабель уже не сможет дать этому миру.

– Она считала тебя особенной, – мягко говорит он.

– Большинство людей так думают.

– Большинство людей правы.

– Ты хочешь сказать, что считаешь меня особенной? – я дразнюсь.

– Нет, я думаю, ты Пэйнсли. (Pain – с английского «боль»)

Я хмыкаю, ненавидя это дурацкое прозвище как никогда. Я не заноза, я... уникальная и очень милая. Вместо того, чтобы наброситься на него, как я обычно делаю, я пропускаю колкость мимо ушей и снова кладу голову ему на плечо.

Он долго отпивает из бутылки, и я чувствую, как от него волнами исходит грусть. Как бы мне хотелось все исправить. Я бы взяла всю эту боль и понесла ее, если бы это означало, что ему не будет так больно.

– Лек, ты не должен делать это один, понимаешь? Мы здесь ради тебя, мы любим тебя.

Он смеется.

– Я всегда справляюсь сам. Всегда.

– Это неправда, – мягко говорю я. – У тебя есть поддержка.

– Ты не понимаешь, Эйнсли. Я делаю все сам. Все. Я воспитываю Роуз в одиночку. Я был один, когда мой отец постоянно находился в командировках, а мама замыкалась в себе, потому что он ее бросил.

Порядок этих слов немного нарушен, и к тому же очень искажен, но он скорбит и пьян. Как бы то ни было, отец Леклана не уходил. На самом деле их брак всегда вызывал у меня восхищение. Два человека, которые любили друг друга так сильно, что, когда его отцу пришлось уйти на флот, она душой чувствовала его потерю. В то время как мои родители едва терпят друг друга, и я почти уверена, что моя мама уйдет, как только я закончу колледж.

– Ладно, допустим, это правда. Но это не отменяет того факта, что у тебя есть люди, которые тебя любят и хотят быть рядом с тобой.

Он отпивает еще, а затем ставит бутылку на землю.

– Я бы никогда не бросил людей, которых люблю.

– Я знаю.

– Ты не можешь знать. Ты не можешь этого видеть. Ты не можешь понять, что все, чего я хочу – это стать хорошим человеком, лучше, чем мой отец. Чтобы дать моим близким стабильность, а я только все порчу.

Он самый преданный человек, которого я знаю. Когда Леклан заботится о ком-то, он делает это всем сердцем. Именно это сделало его потрясающим отцом. Он отказался от возможности играть в профессиональный футбол и стал пожарным в маленьком городке в Вирджинии, потому что хотел дать Роуз ту жизнь, которой у него никогда не было.

Такую, в которой твой отец не будет постоянно отсутствовать из-за своей военно-морской карьеры.

Я протягиваю руку вперед и кладу ее на его руку.

– Это неправда. Ты ничего не испортил. Ты замечательный отец для Роуз. Она тебя обожает.

– Ей два года.

– И она любит тебя, Леклан.

Он поднимается на ноги, делая пару шагов.

– Потому что она не знает ничего лучшего.

Он не понимает смысла.

– Ну, я знаю лучше. Я знаю, кто ты, и в тебе нет ничего, кроме добра.