Слезы звезд
Шрифт:
Он почти бежал. Похоже, действительно все стражники остались далеко позади. Путь свободен. Рамо начал тихонько насвистывать себе под нос какую-то песенку.
Дорога уходила все дальше и дальше. Перестали попадаться фермерские усадьбы и возделанные поля. Вор шел совершенно один по освященной тусклой лунной дороге в полнейшем одиночестве. И когда он уже было решил, что окончательно оторвался от преследователей, за очередным поворотом вдруг возник всадник. Рамо едва не налетел на него, выскочив из-за поворота. В этот момент луна опять скрылась за тучами.
Всадник и конь под ним были совершенно
Рамо едва не вскрикнул, но тут же зажал ладонью рот. Он стоял прямо посреди дороги, открытый взору стражника, и не мог пошевелиться. Сердце гулко билось в груди, от неожиданности вор чуть не выронил свой мешок. Бежать было поздно. Кем бы ни был этот всадник, он не мог не заметить подозрительного путника.
Пройдоха почувствовал, как между лопаток пробежала струйка пота.
Через мгновение оцепенение прошло. Рамо метнулся в придорожные заросли, и побежал, не разбирая дороги, ожидая, что вот-вот за спиной послышится окрик и дробный стук копыт.
Впервые за всю жизнь Рамо было страшно. Не то чтобы он испугался простого стражника… Нет. Дело было как раз в том, что этот всадник показался Пройдохе вовсе не обыкновенным солдатом. Было в его фигуре что-то пугающее, что-то жуткое. Может быть, все дело в каких-то странных доспехах, непохожих на те, что носили солдаты этого города. Да что там солдаты! Рамо вообще нигде не видел подобных лат. Впечатление было такое, что человек отрастил себе три дополнительных руки…
Рамо с треском ломился сквозь кусты, не замечая, как жесткие ветви хлещут его по лицу. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, в горле застрял крик.
Свидание было назначено на час козодоя. Поздно. Слишком поздно… Но нужно было соблюдать осторожность. Отец Марии страдал бессонницей и потому укладывался в постель далеко за полночь. Если он услышит, как его дочь выходит из дома, ей несдобровать. Вернее им обоим несдобровать.
Рауль поежился, представив, что с ним может сделать такой человек как Михелес. Самое меньшее, он сделает так, что ему придется уехать из города. И навсегда потерять Марию. Это в лучшем случае. О худшем не хотелось даже думать.
Нет, лучше не рисковать. Да и что может грозить девушке ночью в этом городе? Разве что какая-нибудь сальная шуточка встречного патруля. Город охранялся надежно. Губернатор, сам старый вояка, держал в страхе весь городской сброд. С его приходом количество солдат на улицах увеличилось раз в пять. И это были не какие-то зеленые новобранцы из крестьян или наемники, единственным смыслом жизни которых было мародерство. Отборные, закаленные в боях ветераны, получающие такое жалование, что им мог позавидовать иной купец.
За Марию можно не волноваться. Даже за городом постоянно встречались конные разъезды. Ее отец — куда опаснее, чем ночная дорога в полях.
Рауль распахнул окно.
Ночь была темной, как душа закоренелого преступника. Тусклый свет нарождавшейся луны с трудом пробивался сквозь облака, затянувшие небо. Тишину нарушал только шепот ветра в кустах магнолий, да треск цикад. Изредка где-то на окраине города слышался собачий брех.
Часов у юноши не было, но он и без них знал, что
Рауль снова подумал, что Мария выбрала для встречи странное место. Впрочем, понять ее было можно. Если их увидят вдвоем… Хоть город и спит по ночам, всегда найдется какой-нибудь не в меру любопытный полуночник. А уж стоит ему обмолвится о том, что он видел, к вечеру об этом будет знать весь город.
Как ни крути, а Мария во всем права. И все же, неужели им так и придется скрываться от всех? Почему они не могут быть вместе?
— Потому что ты бедный сапожник, а она дочь богатого оружейника, вот, почему, — сказал он себе под нос.
История старая, как мир. Но это слабое утешение. От осознания того, что не ты первый и не ты последний, легче не становится.
Юноша окинул взглядом комнатушку, которая служила ему и гостиной, и спальней, и мастерской. Пока он был один, его мало заботила старая, разваливающаяся мебель и щели в стенах, в некоторые из которых можно было просунуть палец. Конечно, он мечтал разбогатеть. Но эта мечта была сродни желанию летать, подобно птицам. То есть чем-то красивым, приятным, но бесконечно далеким и недостижимым. Приятно было после трудового дня, разогнуть затекшую спину, вымыть исколотые сапожной иглой руки, приготовить себе нехитрый ужин, вроде вареной чечевицы и, поев, лечь на узкую скрипучую кровать и погрузиться в мир грез. А наутро начать все сначала, прекрасно понимая, что небольшая лачуга и сапожный нож — это и есть все его богатство, и что вряд ли что-нибудь уже изменится в его жизни.
Несмотря на молодость Рауль был не из тех, кто серьезно относится к своим воздушным замкам. Мечты мечтами, а жизнь жизнью… И нечего ждать чудес. Их просто не бывает. Так учил его отец, всю свою жизнь тачавший сапоги от зари до зари. И Рауль ему верил. Во всяком случае, до того момента, пока не встретил Марию.
Эта встреча была самым настоящим чудом. По крайней мере, Рауль, думал именно так. Случайная встреча на базаре, куда Рауль пришел в один прекрасный день за выделанной кожей, а Мария — за благовониями очень быстро переросла в пылкое чувство. Которое, впрочем, принесло огорчений не меньше, чем радости обоим.
Стоило отцу девушки узнать, с кем она проводит каждый свободный час — он впал в такую ярость слуги попрятались кто куда, лишь бы не попасть под горячую руку, в которой к тому же был новенький меч, только-только вышедший из-под молота оружейника. Мехелис рвал и метал целый день, а потом посадил дочь под домашний арест. Рауль тогда всю неделю крутился рядом с домом оружейника, ежечасно рискуя головой. Об опасности он не думал. Ему хотелось во что бы то ни стало увидеть девушку.
Если бы он знал тогда, что это только начало и дальше дело пойдет еще хуже, кто знает, может быть и отступился бы от Марии, чтобы не портить ей жизнь. Но он был уверен, что со дня на день отец образумится и смирится с выбором дочери. Поэтому каждое утро приходил к дому оружейника и слонялся по близлежащим улочкам, снова и снова возвращаясь к крепким дубовым воротам, за которыми томилась Мария.