Слезы на льду

Вайцеховская Елена Сергеевна

Мне было отчаянно его жалко. Довольно давно – еще начиная с самой первой своей «журналистской» Олимпиады – я успела понять, что Игры напрочь глушат во мне журналиста со всеми вытекающими из этой профессии обязанностями: необходимостью любой ценой добывать информацию, корпоративной солидарностью и так далее. Остается лишь мощный всплеск прежних спортивных ощущений, главное из которых – всепоглощающее сопереживание тому, кто идет на старт. Для Плющенко и Мишина поражение было бы равнозначно смерти. Особенно для Евгения. Во время летнего визита в Питер я познакомилась с его мамой Татьяной Васильевной. Наша не очень продолжительная – пока сам Плющенко тренировался на льду – беседа раскрыла для меня фигуриста гораздо больше, чем

все когда-либо читанные его интервью. За очень простыми словами по кусочкам складывалась картинка очень непростой жизни. Где было все: вставшая перед 11-летним провинциальным мальчишкой необходимость выживать в чужом городе и среди чужих людей, беспросветная нищета, одиночество… И всепоглощающее желание вырваться из всего этого в другую жизнь. Стать самым лучшим и самым знаменитым. Олимпийским чемпионом.

Ради осуществления этой цели Евгений был готов работать до кровавого пота. А после того как проиграл Ягудину в Солт-Лейк-Сити, цель стала манией, затмившей все остальное.

В Турине Плющенко был обязан выиграть. Никакой другой фигурист в мире не заслуживал этого в большей степени. Он однозначно был сильнейшим. Но именно это и внушало опасения. Слишком часто на моих глазах фаворит проигрывал главный старт своей жизни. Олимпиада в этом отношении – самое непредсказуемое и, может быть, самое подлое с точки зрения спортивной справедливости соревнование на земле, порой возносящее до небес неизвестно кого и убивающее великих. Где побеждает, как правило, не тот, кто сильнее (равнозначно сильных соперников в олимпийском финале может быть десяток), а тот, кто лучше других способен справиться с самим собой.

Игры в Турине были, пожалуй, первым турниром, где я не только не осуждала стремление Мишина полностью изолироваться и изолировать ученика от каких-либо контактов с посторонними и прежде всего – прессой, но в глубине души всячески его поддерживала. Нужно было любой ценой сберечь нервы фигуриста до старта.

В репортаже с короткой программы, который складывался на голых эмоциях прямо в ходе проката, поскольку материал был последним и должен был быть отправлен в редакцию минута в минуту, я тогда написала:

Когда человек выходит на старт с побелевшими от внутреннего напряжения глазами, это ничуть не менее страшно, чем разорванные мышцы. Местами Плющенко не попадал в музыку, но, черт возьми, какая разница, попадал он в нее или нет? Он сделал все. То, что в его положении вряд ли сумел бы сделать любой другой спортсмен.

То же самое я могла бы повторить и после финала.

Когда соревнования были наконец завершены, нервов хватило только на то, чтобы выдохнуть: «Выиграл. Слава богу…»

Микст-зона была переполнена до такой степени, что волонтеры опасливо косились на пластиковые щиты заграждений, отделяющих коридор для спортсменов от представителей прессы. Появились проигравшие – Брайан Жубер и американец Джонни Вейр, заметно расстроенные тем, что не сумели попасть в тройку. Затем призеры – Стефан Ламбьель и канадец Джеффри Баттл. Не было только Плющенко. Сначала его прямо у льда задержала одна телекомпания, потом – другая… Потом из-за кулис появилась русскоговорящая девушка-волонтер:

– Я сказала Евгению, что его ждут в микст-зоне русские журналисты. Он не захотел выходить. Сказал, что придет прямо на пресс-конференцию.

Дальнейшее проистекало в привычном ключе. На пресс-конференции, которой предстояло стать заключительным протокольным мероприятием дня, Плющенко штампованно ответил на несколько вопросов и тут же покинул зал, сославшись на необходимость торопиться на допинг-контроль. У выхода с катка чемпиона и его тренера уже ждала машина, которая должна была ненадолго завезти триумфаторов в «Русский дом», [5] а затем –

в аэропорт. Еще до финала было известно, что родные Плющенко настаивают на его возвращении в Санкт-Петербург сразу после окончания мужского турнира и что фигурист действительно намерен вылететь в Россию первым же рейсом. Собственно, поэтому недоумению коллег, как и моему собственному, не было предела. Как могут хотя бы тренер и агент не понимать, что именно сейчас, когда десятки людей из всех без исключения изданий страны и новостных агентств жаждут общения с чемпионом и готовы трубить о героической победе на весь мир, нужно использовать ситуацию на всю катушку? А кроме этого, должно же быть хотя бы элементарное уважение к людям, делающим свою работу и выполнившим, что немаловажно, свою часть джентльменского соглашения: не беспокоить Плющенко просьбами об интервью до старта?

5

«Русский дом» – традиционное на Олимпийских играх место чествования российских чемпионов, проведения официальных приемов, переговоров и т. д.

Однако это были только ягодки. Наутро в пресс-центре появился специальный выпуск «Коммерсанта», где была опубликована сделанная в «Русском доме» статья Андрея Колесникова, в которой свежеиспеченный олимпийский чемпион представал крайне недалеким персонажем, а его тренер, рассуждая об олимпийских победах в целом, походя глубоко оскорбил чемпиона Игр-1976 американца Скотта Хэмилтона. Самым ужасным и не укладывающимся ни в какие этические рамки было то, что оскорбительный комментарий был связан с тяжелым заболеванием, которое перенес Хэмилтон, – раком яичек.

Оставшиеся в Турине тренеры и спортсмены, которым газета попалась на глаза, пребывали в шоке. «Зачем? Мало того, что американец относится к числу наиболее уважаемых в фигурном катании личностей. Так ведь помимо этого ему принадлежит самый престижный и самый денежный в мире профессиональный коллектив „Stars on Ice“. Неужели неясно, что после таких высказываний путь Плющенко-фигуриста на американский рынок может оказаться закрытым навсегда?»

Сильнее всех переживал оставшийся в Турине Закарян. Когда день спустя мы встретились на каком-то из олимпийских мероприятий, он был готов рвать на себе волосы и даже не говорил, а стонал:

– Боже мой, несколько лет моей работы – псу под хвост! Ну зачем? Зачем он это написал?

– Резоннее спросить, зачем Мишин это сказал, – пожала плечами я. – С одной стороны, прекрасно понимаю, как именно это могло произойти. Дикое напряжение, стресс, усталость, неконтролируемые эмоции. Достаточно бокала вина или просто тарелки нормальной горячей еды, чтобы «поплыть» и сгоряча ляпнуть что угодно. Но Колесников – журналист. Его задача – поднимать тираж издания. Ему деньги за это платят. А тут – такой «товар»! Не удивлюсь, кстати, если узнаю, что фамилию Хэмилтон Колесников впервые услышал как раз от Мишина. Выдумать такое сам он попросту не способен. Это для нас, тех, кто работает в фигурном катании, Плющенко и Мишин – свои. Какие есть, но свои. А для человека со стороны они – просто персонажи. К тому же, как следует из написанного, – весьма одиозные. Находка просто. А в этом случае – наплевать, как скажется та или иная фраза на дальнейшей карьере того, о ком пишут. Неужели не понятно?

– Что делать? Что делать? – продолжал причитать Ари. – Мы же и так потеряли не одну сотню тысяч долларов из-за того, что Женя уехал в Питер.

– Почему?

– Так ведь на Олимпийских играх после победы весь серьезный бизнес только начинается. Платные интервью, контракты, встречи с нужными людьми. Все заранее расписано было.

– Зачем же он тогда уехал?

– Я так понял, что велели ему. Мол, жена скучает…

* * *

Три дня спустя Россошик, сам полуживой от накопившейся за время Игр нервотрепки и усталости, хмуро сообщил мне: