Слеза чемпионки

Роднина Ирина Константиновна

Мы с Зайцевым работали как сумасшедшие. Стас все же фантастически умел собираться. У него необыкновенное чутье было, причем чутье, я бы сказала, не совсем человеческое. Надеюсь, что я его не обижаю, но у него было чутье зверя перед землетрясением. И жизненная хватка у него была. А самое главное — он заражал всех своей работоспособностью.

В мае мы с Зайцевым уже попробовали кататься вместе, и возник вопрос о его переводе из Ленинграда в Москву. Зайцева призвали в армию. Он досдавал экзамены, и его перевели в московский институт. В Москве он жил в пансионате ЦСКА. А когда его в армию призвали, он жил в казарме. И Леша в казарме жил какое-то время. Она находилась на территории ЦСКА, там, где клуб. Это уже новая казарма, а старая, где жил Уланов, стояла там, где сейчас мерседесовский центр. Там были двухэтажный

домик и старый клуб, который снесли.

Отношения с Зайцевым с самого начала складывались нелегко. Он был такой перепуганный. Он не шутил, это все пришло потом. И он сильно заикался. И сейчас, если волнуется, но тогда волновался, похоже, все время. Потом, ему было тяжело. Опыта такой работы, такой нагрузки он никогда не знал. Он уставал, все время ходил с опухшими губами, и глаза у него сходились буквально на кончике носа. Жук ему вообще не давал ничего говорить. А когда я у него о чем-то спрашивала, он начинал, волнуясь, мне объяснять: де-де-де… Я ему: все поняла, поехали. Должна заметить, что до перехода к Тарасовой Зайцев почти не разговаривал. И когда он у Тарасовой вдруг открыл рот и начал нам, в первую очередь мне, а потом ей, лапшу на уши вешать, как говорил Жук, я была буквально в шоке. Мы еще не были семьей. Мы перешли к Тарасовой осенью семьдесят четвертого, а поженились в семьдесят пятом году.

Через девять месяцев после того, как мы встали в пару, в семьдесят третьем году, мы сразу выиграли чемпионат мира. Но с Улановым мы тоже первый раз приехали на чемпионат мира и сразу его выиграли. Другой вопрос, что мы уже два года вместе катались.

Семьдесят третий год. Мы сделали короткую программу на музыку из «Моей прекрасной леди». С такой сильной подоплекой — мол, я тебя создал. А произвольная состояла из нарезки музыкальных фрагментов — собственно, в то время и правила были такими. Обычно у нас она состояла из пяти частей, а не из четырех, как у всех. Жук любил так: быстрая, медленная, быстрая, медленная, ритмическая, переходящая в финал. Все построено на русских народных мелодиях. Хореограф практически отсутствовал, потому что некогда было на хореографию отвлекаться, надо было элементы готовить. На чемпионате СССР семьдесят третьего года я невероятно устала, потому что Зайцев, когда вышел на лед, конечно, обалдел и не помнил, что должен делать. Мало того что я сама каталась, прыгала и скакала, я еще по ходу говорила, что ему полагается выполнять. Я думала, что помру, потому что говорить во время проката невозможно. Мало того что в прыжке не дышишь, в поддержке не дышишь, в тодесе не дышишь, так еще и говорить приходится в тот момент, когда хорошо бы продышаться. Поэтому родной чемпионат получился для меня тяжелым как никогда.

Но тогда интересный был чемпионат Советского Союза. Почему? Потому что появилось много новых пар. Мы с Зайцевым, Смирнова с Улановым, Сурайкин с Овчинниковой, а Ира Черняева каталась с Благовым. Еще год назад она была такая худенькая! На Олимпийские игры приехала тростиночкой, там присмотрела себе хоккеиста Анисина. Она вся такая была нежная: реснички накрасит, глаза большие. В перчаточках каталась. Вася Благов все время кричал: сними перчатки! Она ему в ответ: я не знаю, кого ты там трогаешь. Благов действительно мог не мыть руки, и неизвестно за кого и за что он хватался.

Все показали много новых элементов. Произошли кардинальные изменения в парном катании. В короткую программу ввели новые элементы, которые никогда до этого там не исполнялись. Да и не так много людей в мире их исполняли. И короткую стало интересно смотреть: что ни элемент — на грани риска. Еще вошел тодес назад внутрь, который я, как и все, никогда не исполняла. Мало того что я поменяла партнера, мне еще пришлось много новых элементов учить. А Зайцев не обладал еще такой силой и таким здоровьем, чтобы всю программу меня поднимать. Помочь партнеру тут ничем нельзя. Но поскольку все элементы тяжелые, программу интересно смотреть. Короткая программа получилась у нас совершенно забойная.

В Кёльне на чемпионате Европы мы получили за произвольное катание только «шестерки». Честно говоря, в тот момент мы даже не думали о сопернике. Перед нами стояла одна задача — выполнить свою программу, в которую столько напичкано. Конечно, сейчас более сложные программы, но мы делали элементов больше, чем нынешние чемпионы. Сейчас элементы уже

другие по качеству исполнения, выросли они и по сложности, но по количеству все равно нас никто догнать так и не может.

Через много лет мне на пятидесятилетие компания CBS подарила запись моих выступлений. Я смотрела чемпионат Европы семьдесят третьего года в Кёльне, и мне самой казалось, что они ускорили прокрутку. Я никак не думала, что мы так быстро катались в недоступном для нынешнего поколения темпе. Мало того что быстро, еще и темп был большой.

Ведь быстроты можно добиться за счет широты движения, а темп — это частота движений. Шире мы стали кататься не сразу, но уже в первые два года, пока были у Жука, у нас резко выросла частота движений при большой скорости. Для меня это было более или менее естественно, но сначала очень тяжело приходилось Зайцеву.

Братислава. Без музыки

Тогда правила были достаточно мягкие, и, вопреки сложившемуся мнению, мы, продолжая кататься, когда музыка остановилась, ничего не нарушали. Причем мне когда-то рассказывал Жук, задолго до Братиславы, что на Олимпийских играх в Скво-Вэлли в шестидесятом году у американской пары Вагнер — Пол музыка тоже остановилась. Тогда же все катались под пластинки, магнитофоны еще не были так распространены. Музыка оборвалась в самом конце программы, и секунд пятнадцать они катались в тишине. Оценку им поставили. Поэтому когда у нас музыка остановилась, у меня, вероятно в подкорке, сработало знание ситуации. Но самое удивительное, что мне эта ситуация приснилась. Даже не то что приснилась, а привиделась — в тот момент перед сном, когда уже почти забылся.

Жук нас научил прокатывать программу в памяти на ночь — типа аутогенной тренировки. Очень тяжело мысленно прокатать программу, каждый раз что-то отвлекает, мысль прерывается. Это большая проблема — закрыть глаза и от начала до конца, шаг за шагом, прокатать программу. А если сорвалось, то начинаешь заново. Я себя заставляла. Действительно, очень сложно. Непонятно, почему все время теряется мысль, что-то уводит тебя, не дает сосредоточиться. Вдруг ты ловишь себя, что думаешь совершенно о другом, а мысли о программе где-то на серединке бросил. Тем более в полусонном состоянии. Днем это легче сделать, вечером — сложнее.

Я в уме катаю, катаю программу, и вдруг пропадает музыка. И я вижу, что вдоль борта бежит Жук, а я ему кричу, что не надо бежать к радистам, вы же не знаете, с какого места музыку давать!

На соревнованиях ситуация нагнеталась, Жук меня так задергал на короткой программе, что произвольную мы тренировали с напряжением. Когда музыка остановилась, я понимала, что делать дальше. К счастью, Жук никуда не побежал, он нам стал делать знаки: мол, продолжайте. Я еще увидела рефери — то ли австрийца, то ли швейцарца. Помню, что он говорил по-русски. Он все время свистел, пытаясь нас остановить, но мы уже как танки шли напролом и вперед. Жук — сохранились кадры на телевидении — все время нам показывал, чтобы мы продолжали кататься. Публика молчала. Тишина полная. Музыка остановилась в середине программы, когда я наверху в поддержке. Там три перескока и на четвертый шел подъем. В момент подъема, когда я уже была где-то на уровне плеча Зайцева, музыка остановилась. Поддержку мы сделали по инерции, выехали из нее и проскочили мимо Жука. Если бы он мне что-нибудь крикнул, то, вероятно, сбил бы с движения, но он ничего не крикнул, по-моему, сам оказался в шоке.

И мы помчались дальше, бежали вдоль судей, почему я и увидела, что рефери нам стучал по бортику. Дальше комбинация прыжков, все по-прежнему в абсолютной тишине. И только когда мы закончили эту комбинацию, публика стала нам аплодировать. Но секунд девять-двенадцать громадный зал — и тишина! Мы только слышим хруст своих коньков о лед. Начали медленную часть, я подумала: сейчас мы ее закончим и остановимся. Как в свое время с Улановым: вот доедем до конца медленной части и остановимся. Но Жук меня приучил никогда не бросать дело на середине. А публика уже раскочегарилась, начала аплодировать и кричать. Еще я помню, что увидела лицо Синилкиной под этой ее норковой шапкой. А мы катались. Единственное, что я сказала Зайцеву: не торопись, музыки все равно нет. Потому что мы в ажиотаже, и разницы между быстрой и медленной частью могли не почувствовать, а музыка все-таки дает темп.