Слеза ангела
Шрифт:
– Может, дома, а? – Девчонка почувствовала его настрой и решила дать задний ход.
– Так мы все-таки едем домой? А то я грешным делом подумал, что ты решила заночевать у этого… у Ивана своего.
– Нет. С чего ты взял? – Она нахмурилась, а потом спросила: – Ты за мной следил, что ли?
– Не следил, а наблюдал. Если хочешь, страховал.
В салоне «бээмвухи» повисла долгая пауза, а потом Белоснежка сказала:
– Спасибо.
– Не за что, ты мне заплатила, я просто отрабатываю свои деньги. И учти на будущее: халтурить я не привык. Так что советую не утаивать от меня информацию. Для твоего же блага, – добавил он мрачно…
Информация оказалась занимательной и в некотором смысле удивительной. Настолько удивительной, что Сабурин поймал себя на том, что слушает Белоснежку с открытым
– …И если я не найду перстень в течение трех дней, Иван умрет, – закончила Белоснежка свой рассказ и всхлипнула.
– Так уж и умрет? – хмыкнул Сабурин, но под ее укоризненным взглядом смешался и, чтобы переломить возникшую неловкость, спросил: – А ты вообще уверена, что он не один из них?
– Ты уже веришь в существование вампиров? – Девчонка растянула бледные губы в ехидной усмешке.
– Я верю в существование банды, не брезгующей убийствами молодых девушек и обставляющей эти убийства с ритуальным размахом! – рявкнул Сабурин.
– А как же быть с Риткой? С тем, что я видела своими собственными глазами? И с тем, о чем рассказал Иван? Зачем я нужна этому князю? Для чего придумывать байки про какой-то там перстень? – Девчонка тоже перешла на крик, из чего Сабурин сделал вывод, что она уже на пределе.
Он бы и хотел ответить, агрументированно и красиво разложить все по полочкам, но ответов на поставленные вопросы у него не было. Перед этим странным делом пасовал не только его здравый смысл и природный скепсис, но даже немалый опыт разыскной деятельности. Это ведь сейчас он промышлял по большей части выслеживанием неверных супругов и шпионажем за нечистоплотными бизнес-партнерами, а раньше, всего каких-то пару лет назад, под ним земля горела, и делами он занимался отнюдь не тривиальными, а очень даже уголовными. И до сих пор бы занимался – что душой кривить? – если бы не чертова принципиальность да неумение прогибаться перед нужными людьми, закрывать глаза на то, на что велит начальство. Сабурин ушел из органов вовсе не из-за денег – это уже потом он понял, что при его связях и профессиональных навыках частным сыском можно заработать не только на хлеб насущный, но еще и на недоступные доселе излишества, – а из-за вот этой своей недипломатичности и негибкости. А сейчас что получается? Получается, вот оно дело – необычное, сложное, возможно, опасное, а он пасует и неуверенность свою прикрывает пошлым ерничаньем. Да если разобраться, Белоснежка в несколько раз смелее и отчаяннее его, бывшего опера, бравого молодца Виталия Сабурина, потому что без сомнения и без оглядки собирается сунуть свою хорошенькую голову туда, куда не всякий матерый мужик отважился бы сунуть. А он тут сидит и с умным видом обдумывает вопросы, на которые ответов быть не может по той простой причине, что для того, чтобы их получить, надо самому сунуть голову в петлю.
– Ладно, успокойся, – Сабурин поймал Белоснежку за руку, сжал тонкое запястье. – Давай по порядку. Значит, этот князь уверен, что перстень у тебя, а Иван – гарантия того, что ты никуда не денешься и станешь активно сотрудничать, так?
Она молча кивнула и попыталась убрать руку, но он не позволил, сжал пальцы чуть сильнее.
– А ты уверена, что о перстне этом ничего не знаешь? Вспомни, может, дед что-нибудь рассказывал? Или фотографии какие сохранились? Конечно, было бы лучше, если б не фотографии, а дневники твоей матери, но это, наверное, маловероятно?
Девчонка задумалась, и рука под пальцами Сабурина немного расслабилась.
– В квартире точно никаких фотографий и записей нет, – сказала она наконец.
– А где есть? – В ее голосе Сабурину почудилась неуверенность.
– Может, в Зябровке? – В глазах-льдинках, то ли от страха, то ли от напряженных раздумий сделавшихся дымчато-серыми, снова завихрился хоровод снежинок.
– У нас есть старый дом в Зябровке, – помолчав, пояснила Белоснежка. – Это небольшая деревушка километрах в трехстах от Москвы. Дед там родился, а я бывала всего пару раз в детстве и толком ничего не помню. Раньше, когда мама еще была
Сабурин понимал: и про яблочко, и про яблоньку, и даже деда, пустившего воспитание единственной внучки на самотек и замкнувшегося в себе, тоже понимал. Но в данном случае его гораздо больше интересовал старый дом в деревеньке под названием Зябровка и то, что можно там найти. Потому что так же ясно он чувствовал, что старик не смог бы выбросить вещи, напоминающие ему о беспутной дочери, намного логичнее было запрятать их куда-нибудь подальше. С глаз долой – из сердца вон. Значит, надо ехать в Зябровку.
– Ты дорогу до деревни помнишь? – спросил он притихшую Белоснежку.
– Нет, – она тряхнула головой, – я же тогда совсем маленькой была. Знаю только, что это где-то в Тверской области. А что?
– А то, что завтра мы с тобой навестим ваше родовое гнездо.
– Да? – Она растерянно моргнула. – Ты поедешь со мной?
– Если ты захочешь, – сказал он как можно равнодушнее.
– Я захочу. Спасибо.
– Хватит меня благодарить, я еще ничего не сделал, – Сабурин нахмурился, стараясь скрыть внезапно возникшую неловкость. – А сейчас давай спать. Утро вечера мудренее.
Он постелил Белоснежке на диване в гостиной, а сам полночи промаялся без сна на своей холостяцкой кровати. Не так обидно, если бы, воспользовавшись внезапной бессонницей, он обдумывал план дальнейших действий. Но вот беда – в голову лезли исключительно бестолковые, если не сказать опасные мысли о всяких там снежинках, белых как лунь волосах и тонких запястьях. Дрыхнущая за стенкой девчонка приватизировала его бессонницу и нагло в ней хозяйничала, а потом, когда усталость наконец взяла свое и Сабурин отключился, оккупировала еще и его сон и такое там вытворяла, что проснулся он совершенно разбитый, с гудящей от крамольных воспоминаний головой и горьким сожалением от того, что воспоминания эти не имеют никакого отношения к реальности. А виновница его мучений к тому времени уже вовсю хозяйничала на кухне. Сабурин хотел возмутиться этаким самоуправством и уже открыл было рот, но вовремя прикусил язык, потому что с кухни доносились такие умопомрачительные ароматы, что скандалить и выяснять отношения сразу расхотелось.
– Доброе утро, – Белоснежка приветственно взмахнула ложкой и, виновато улыбнувшись, добавила: – А я тут подумала, что завтрак будет не лишним.
– Не лишним, – Сабурин милостиво кивнул и потянул носом. – Чем это у нас тут пахнет?
Пахло мясом и жареной картошкой – самое то для плотного завтрака. Сабурин был не из тех, кто по утрам ограничивается одной лишь чашкой кофе или, не приведи господи, овсянкой. Если позволяло время и в холодильнике имелся необходимый запас продуктов, он готовил себе полноценный завтрак, мало чем отличающийся от обеда. Годы сделали Сабурина мудрым и запасливым, научили наедаться впрок, потому что при его полукочевом существовании очень часто случалось так, что пообедать просто-напросто не удавалось. Девицы, которые иногда оставались у Сабурина на ночь, его пристрастия к плотным завтракам не разделяли. Да что там не разделяли, ни одна из его бывших пассий ни разу не изъявила желания что-нибудь приготовить. Наоборот, все требовали кофе в постель и искренне обижались, когда «любимый мужчина» отказывался исполнять их капризы. А Сабурин уже давно для себя решил, что он – домостроевец, уважающий патриархальный уклад жизни и плотные завтраки по утрам. Чего он не ожидал, так это того, что женщиной, разделяющей его взгляды на жизнь, окажется эта вот белобрысая строптивица. Впрочем, сейчас в облике Белоснежки никакой особой строптивости не наблюдалось, был даже некий намек на покорность и бабью покладистость. Чуден мир!