Слепой в зоне
Шрифт:
Володька Кондаков оказался словоохотлив, и речи полились. Хворостецкому оставалось лишь время от времени задавать вопросы и регулировать ими монолог Володьки Кондакова, когда он скатывался на рассуждения о судьбе Османской империи. Он имел мнение обо всем, о чем бы его ни спрашивали: о политике, о жизни в космосе… Затем переключался на жизнь в зоне, освещал вопросы кулинарии, рассказывая о том, как однажды зимой умирал от голода и ему пришлось питаться собачатиной. Все это перемежалось выдержками из всевозможных учебников, которые Володька пересказывал
Ханна Гельмгольц слушала откровения этого сталкера-мессии затаив дыхание.
И Володька, видя, с каким вниманием к нему относятся образованные люди, приехавшие снимать кино, распалялся все более и более. Когда Хворостецкий задал вопрос о мутантах, Володька незамедлительно прочел мини-лекцию о том, как происходят изменения в организмах всего живого, и о том, какие чудеса, каких уродов он видел собственными глазами. Поверить в его слова было тяжело. Но, глядя на него самого, одичавшего и ободранного, можно было согласиться с существованием каких угодно монстров ничего другого не оставалось.
Хворостецкий в душе ликовал.
– Послушай, Володька, а какие-нибудь тайны у вас в зоне есть? Вот происходит здесь что-нибудь непонятное даже тебе?
Кондаков задумался всего на несколько мгновений и выдал:
– Да, есть одна тайна, которая меня волнует.
– И что же это? – попытался уточнить Хворостецкий, показывая кулак оператору, мол, если загубишь этот эпизод – убью!
– Да знаете, военные… Они приезжают, что-то непонятное делают, стреляют животных… В общем, я их побаиваюсь, потому что они мне непонятны.
– Военные, говоришь? – навострил уши режиссер.
– Да. Сутки тому я выследил их.
– Кого?
– Военных на большой машине. Они приехали на ферму и спрятались в ней.
«Военные в зоне? Для заграницы – то, что надо! Там любят все, что связано с бывшей Советской Армией».
– Послушай, Володька, а это далеко?"
Кондаков зачем-то посмотрел на слепящее солнце и махнул рукой на запад.
– Да нет, недалеко. Если напрямую тропинками, то километров семь-восемь будет. А если по дорогам – то все пятнадцать.
– Так поехали съездим к ним, снимем что-нибудь!
Володька пугливо поежился:
– Э, нет, я не поеду!
– Почему? .
Камера была включена, красная лампочка индикации горела, показывая, что запись продолжается.
– Я боюсь всяких военных, они злые люди.
– Так ты же с нами, – успокоил Хворостецкий, – в случае чего мы тебя защитим, тем более, у нас есть разрешения на съемки в зоне.
– Разрешения? – уточнил бомж.
– Да, у Виталика целая папка.
Кондаков
– Да-да, целая папка от органов власти.
– Ну, тогда можно и съездить.
– Поехали, поехали, – заторопил Хворостецкий и, положив руку на плечо оператора, тихо прошептал:
– Этот уже отговорился. Хорош снимать, хорош садить аккумуляторы. Сейчас поедем снимем военных. Может, чего-нибудь толковое получится. Но водитель заупрямился и ехать отказался. Никто не понимал причины. Анатолий мотнул головой в сторону ящика с провизией:
– Надо бы подкрепиться. Солнце высоко, полдень, пора обедать.
– А, да-да, – сказал Хворостецкий, – извини, я забыл. Водители должны питаться, как космонавты, а Мы – люди творческие, можем жить на одной водке.
– Вот и я о том, – съязвил Кошевников.
Трапеза была недолгой – какой-нибудь час или чуть больше. Выпив полстакана водки, Володька Кондаков мгновенно опьянел и понес такую околесицу, что Ханна Гельмгольц очумела вконец. Он взялся разглагольствовать о сексе, о котором за десять лет изрядно подзабыл, А Хворостецкий, слушая бредни Кондакова, хохотал на весь автобус. Смеялись и остальные.
– Показывай дорогу, сталкер.
Кондакова посадили рядом с водителем, что сразу же придало Володьке значимости. Он надул щеки, заросшие рыжей бородой, и принялся, размахивая грязной рукой, указывать путь:
– Вот там направо, потом налево. А внизу осторожнее, там ручей.
Водитель гнал микроавтобус, всех потряхивало. В одном месте они не смогли переехать полуразвалившийся мост, и пришлось двигаться в обратную сторону. Но с таким штурманом, как Кондаков, съемочная группа не боялась потеряться на разбитых дорогах чернобыльской зоны. Вскоре они выбрались на ту гравийку, по которой несколько дней назад шел тяжелый военный «КрАЗ» с тентом.
– Туда, вперед! – махнул рукой Володька, и Анатолий прибавил газу. – Только осторожно, там военные застряли, – предупредил Кондаков. – А вот там лежит убитый лосенок, если его еще собаки не растащили, – ткнул пальцем Кондаков, высунув руку в окошко.
– Какой лосенок?
– Маленький. Был с лосихой, военные его застрелили. При мне было.
– Зачем? – спросил Хворостецкий.
– У них спросишь, если хочешь, – ответил Володька, глядя на петляющую дорогу.
Когда до колхозной фермы оставалось с полкилометра, Володька вдруг сказал:
– Ай, ну их к черту! Может, не поедем?
– Как это не поедем?
– Нет, я не хочу, – твердо заявил Кондаков и вынрыгнул из микроавтобуса.
– Почему?
– Они и по мне стреляли.
Семага выбрался следом и стал его уговаривать. Выбрались и все остальные.
Хворостецкий попросил Бархотина:
– А ну-ка, сними общий план этой фермы.
– Зачем тебе это?
– Ну я тебя прошу.
Из машины была извлечена камера, и оператор снял план. Все уговаривали Кондакова, а он ни в какую не хотел идти к ферме. Хворостецкий уступил: