Слепое солнце
Шрифт:
Вот и сейчас — тесный закуток дежурки благоухал апельсиновой рощей и сосновым бором одновременно, бормотало радио, хрипел электрочайник. Только самой дежурной оперативницы не слышно.
— Элеонора? Вы здесь?
— Здесь, где ж мне еще быть. Мне еще двенадцать часов здесь мариноваться. — Басовито отозвалась дежурная оперативница. — Заходите, Джозеф. Чего хотели? Ключ сдать?
— Нет, я…
— Зря. — А дама-то не в духе. — Вчера не сдали, а сегодня пан Владимир проверять взялся. И как раз в моё дежурство! И вот я должна стоять и оправдываться, как школьница!
— Извините, не хотел причинять вам неприятностей, — по крайней
— Гауф? Его же вроде вчера вечером в срочную командировку отправили? Не знали?
— Нет. А надолго? — Трижды — черт! Это что, это уже и поговорить спокойно с человеком нельзя? Или совпадение? Учитывая, что в совпадения Джош давно не верил… Беккер опасается, что пан Эрнест собьет «овцу» с пути истинного? И сегодня — ходил проверять, насколько мысли «овцы» смущены речами коллеги? Ещё раз черт! За кого ни Джозефа Рагеньского держат? За совсем уж дебила? Но — контрольный вопрос. — Элеонора, а Корчев? Богуслав?
— Дня три, как уехал. Он же в закопаньский отдел перевелся окончательно. Говорил, понравилось там работать. Вроде платят больше.
— Ясно. Я просто не знал. Спасибо.
Можно считать, на контрольный вопрос ответ положительный. Джоша аккуратно изолируют от «неблагонадежных». Зарплата выше, надо же. Понравилось работать — ну кто бы сомневался. Конечно, Богуславу просто безумно понравилось работать на «помойке» полгода. Как же. Ловко, что тут скажешь.
— А телефона Богуслава у вас нет?
— Нет. Тут где-то был номер отдела в Закопане. Нужен?
— Нет… — хотел было отказаться, да мало ли. — А впрочем — давайте.
— Сейчас… Так, погодите, а как вам дать? Записать на бумажку? Вы ж не увидите? Нет, погодите…
— Запишите. Ничего страшного. Напарница прочитает. — Шорох снующего по бумаге то ли карандаша, а может, ручки или фломастера. — Спасибо. Я вечером обязательно занесу ключ, вы уж извините.
Ушел из искусственных ароматов садов и лесов. В коридоре набрал номер Гауфа. Естественно, абонент был «временно недоступен». Захотелось швырнуть телефон о стену что есть мочи — стерпел. Сжал зубы, зато разжал судорожно стиснутые кулаки. Убираем, значит, неугодных. Корчева обратно в Закопане, Гауфа — забыл спросить, куда. И оперативно-то как! Буквально вчера вечером. Ничего. Поглядим, кто кого еще переиграет, пан Владимир. Раз уж вы изъявили желание играть. Рагеньский бросает копаться в бумажках, сопли на кулак наматывать. Это не вам нужно, пан, это мне. Узнать, что за штучка ваш Источник, если его с легкостью обменяли на жизни троих и исковерканную судьбу четвертого мага. Узнать — и что? Пойти начистить виновным морды?
Стой, Цез, стой… Мы потихонечку, спокойно пойдем, мы никуда не торопимся. Потому что НЕкуда. Беспомощный калека, ага? Ну, чего носом тычешься? Нечего меня утешать. И никому морды начищать я не пойду, конечно. А пойдем мы на тренировку, там набегаешься. У нас же завтра вроде как выпускной экзамен в нашей собачьей школе. Докажем, что сумеем выжить вдвоем, что мы не совсем беззащитны и беспомощны. Раз уж не могу без тебя, идиот я слепой, ненужный. Идем к Мэве, выпьем ее кофе. Съедим чего-нибудь и успокоимся. И никому не начистим рож.
/…- Джозеф, вы точно хорошо себя чувствуете?
— Нет. Всё хорошо. Просто я не совсем понял… Повторите, пожалуйста.
В комнате куча постороннего люда. Открыли окно, и оттуда пахнет Рождеством и снегом. Чирикает какой-то бойкий воробышек, а так — тихо. Ни машин, ни иных городских шумов, даже людей, и то почти нет. А кто есть — разговаривают словно бы нехотя или смущаясь, вполголоса. Лазарет где-то в Карпатах. Индивидуальный подход к каждому болящему, претерпевшему за благо Баланса. И, наверно, солнечно. Любопытный воробышек чирикнул в окно — на подоконнике Джош с утра хлеба накрошил — и улетел. Наверно, съел угощение. Парень уже научился различать тихое постукивание крошечных птичьих коготков и шумный плеск крыльев воробья, прикормленного на подоконнике.
А в затхлом воздухе больничной палаты всё же витала юная, наивная, только народившаяся зима. Куча людей — двое Верхних, Иерарх и его секретарь, панна Фрига, еще одна медсестрёнка из соседнего отделения. Уйма. Иерарх терпеливо повторяет слово в слово то, чего Джош слышать не хотел, что с радостью списал бы на «показалось»:
— Боюсь, в вашем случае мы бессильны. Про зрение вы давно знаете, что касается магии — извините, вы больше не маг. Сначала мы предполагали обычное истощение и разрывы ауры, это обычно само со временем срастается. Но нет, увы.
— Но как же… Колледж…диплом… Я же…
— Сожалею, мы бессильны помочь. Так что я здесь с неприятным поручением. Нужно оформить документы о вашем увольнении из Отдела. Это первое. Второе — вашему делу определили гриф секретности, поэтому подпишите неразглашение.
— Я уволен? — Джош, конечно, знал, что уволят. Всю последнюю неделю были тесты на Способности, и каждый раз полный ноль. Как если бы Джош от рождения был простецом. А слепого простеца держать на службе смысла нет. Теперь точно сказали, что безнадежно. Просто Джош наделся, что про увольнение… ну, хотя бы сам Садницки скажет.
— Но, Джозеф, вы же понимаете…. Вы только не нервничайте. Подумайте, ведь и хуже могло быть. Вы живы, это главное. А магические способности — не сейчас, но ведь медицина развивается. Может, через год, два, десять… Живы же.
— Жив. Но куда теперь? — в вопросе было больше от детской обиды, нежели от деловитости взрослого человека. — Такой бесполезный?
— Ну, зачем же сразу ненужный? Поправитесь, обязательно определим куда-нибудь, не волнуйтесь. Люди с образованием везде нужны. У нас много работы — диспетчеры на телефоны в магических лавках, консультанты… — бодро возразил Иерарх. Иерарха, кажется, Ранульф зовут.
— Консультанты, — повторил Джозеф, пробуя новое в отношении себя определение на вкус. Да, сталкивался он с такими «диспетчерами» и «консультантами» — в некоторых Светлых лавках есть обязательная квота мест, предоставляемых всяческим убогим и сирым. Однажды сам пытался полчаса выбить из туповатого заикающегося паренька-«консультанта» лет двадцати приметы грабителя. Отчаялся, пообещал себе впредь отправлять на опросы Мартена, проклял глупость «подрастающего поколения». Чуть не сорвался на того Янека. А потом оказалось, парнишка контужен в какой-то случайной стычке. Глаза мутные, полуосмысленные. Устыдился, пожалел беднягу, но и остался на душе этакий привкус брезгливости и даже презрения. Конечно, старательно и цивилизованно подавленный. А теперь вот самому так позориться предлагают.