Следопыт

Авдеенко Александр Остапович

Остановка у ручья позволила группе преследования догнать нас. Капитан Приходько прерывисто дышал. Его широкое, с заметными морщинами лицо сплошь обсыпано крупными каплями. Из-под фуражки выбивался темный мокрый чуб.

Тяжело было ему проделать такой ночной кросс по пересеченной местности. Человеку под сорок. Ранен на войне, нога повреждена, сердце пошаливает.

— Ну, как, Смолин, дела? — чуть отдышавшись, спрашивает Приходько. В темноте он не видел отпечатков.

— Все в порядке, товарищ майор. Стоим на следу. Их пятеро. Сильно вооружены.

Бывалый пограничник не стал допытываться, как я узнал, что диверсантов пятеро и что они вооружены. Все понял. И сказал:

— Не зарывайся, Смолин.

Действуй с оглядкой на нас. Твое дело проработать след до конца. Лишь в самом крайнем случае вступай в бой.

— Я вас понял, товарищ капитан. Разрешите продолжать преследование?

— Давай, браток, давай! Да, пожалуйста, береги себя.

Так странно, так по-штатски прозвучало это слово «пожалуйста».

Приходько обнял меня и подтолкнул вперед, в предрассветную темноту. Джек потащил нас с Нестеровым в глубь оврага, заросшего кустарником. Холодная роса сыпалась с ветвей. Метров через двести мы стали мокрыми с головы до ног, отяжелели. Трудно было идти еще и оттого, что ложе оврага поднималось в гору. Сквозь поредевшие ветви уже проглядывало сильно побледневшее небо. На нем было мало звезд. И оно было красноватое по самому краю, там, где всходит месяц.

Мы выскочили из темного оврага на простор. И без огня теперь видно, куда мы попали. Безлесая равнина. Через пшеничное поле пробита дорога. Джек сразу бросился влево. Но, пробежав немного, остановился, закружился на месте. Сделал три или четыре петли и потащил нас назад, откуда мы выбрались. Ясно! Нарушители здесь какое-то время отдыхали или стояли и решали, куда пойти. Потом туда и сюда метнулись. И, может быть, спорили: одни тянули направо, другие — налево. Если это так, значит, у них раздор. Они не признают командира; неуверенны в себе. Так я подумал, изучая истоптанные следы на дороге.

Нельзя преследовать врага бездумно, на авось, надеясь только на собачку и свои крепкие ноги и здоровое сердце. Мчись во весь дух, не давай нарушителю оторваться от тебя на далекое расстояние, все время наступай ему на пятки. Но одновременно успевай размышлять, что да как и почему. Летчик-истребитель все успевает делать за считанные секунды: и за приборами следить, и за небом, и за землей, и маневр рассчитывает. Работа пограничника тоже больше умственная, чем физическая. Следопыт, если он даже хорошо, как олень, бегает, метко стреляет, собаку куда надо нацеливает, по следу здорово ходит, но плохо и не вовремя размышляет, после драки кулаками машет, — такой следопыт наломает дров, подведет границу…

Но все это, что я теперь говорю, пришло ко мне не сразу, не в ту ночь, а гораздо позже. Тогда же, над оврагом, я только-только начинал по-настоящему вникать в пограничную службу.

Побежали мы с Нестеровым дальше. Минут десять мчались по удобному месту — по дороге. Потом Джек круто свернул вправо и привел нас в заросший бурьяном, местами обсыпавшийся, с обвалившимися краями танковый ров. Вырыли его лет пять назад, в первые дни войны. Сохранился целехоньким, не поврежден нигде ни единой гусеницей. Километра три тянулся он с юга на север, рассекая пшеничное поле. Когда мы выбрались из него, месяц поднялся высоко. Пробежали мы, судя по времени, километров пятнадцать. Это по прямой. Если же учесть все зигзаги и петли, то больше двадцати наберется. Хороший рывок сделали диверсанты от места своей засады. Небось уверены, что надежно оторвались, запутали следы. Может быть, и вовсе не думают, что их преследуют. Предполагают, что свидетелей преступления не осталось. Только утром, по их расчетам, пограничники должны обнаружить убитых.

Следопыт должен думать и за противника. Стараться угадывать его замыслы, планы, ходы, И не надо бояться ошибки. Во всяком деле бывают промахи. Но меньше сшибается тот, кто умеет фантазировать. Так все оно и есть. Поверьте моему пограничному опыту.

Джек

тащит нас от танкового рва в небольшой лесок. Прочесали его насквозь. Выбегаем на опушку и видим большое село. Это Гича. Далеко от границы, Бывал я здесь раза три. Знаю все его ходы и выходы. Нарушители в этом селе затаились. Непременно здесь. Не осмелились идти дальше. Им нужна ночь, безлюдные глухие овраги, сырые и темные леса. Они боятся солнца, людей. Но кто-то их все-таки приютил. Скрытые бандеровцы? Старые дружки?

Врываемся в село не по главной улице, а задами, огородами. Такова воля Джека. Он бежит там, где прошли нарушители. Трудно было ему работать в лесу и овраге, где деревья, травы и цветы, кустарники источают массу эфирных запахов и заглушают знакомый след людей. Еще труднее ориентироваться в населенном пункте, где тьма-тьмущая посторонних запахов. Куры, голуби, гуси, свиньи, овцы, лошади, коровы, их сильные запахи сбивают Джека со следа, преграждают дорогу к цели. Я это знаю и то и дело натягиваю поводок, чтобы собака не спешила, не нервничала. Подбадриваю ее словами: «хорошо, хорошо».

Пробился Джек через все преграды. Обоняние у него молодое, сильное, безотказное. И мысленно я подбадриваю своего друга: давай, Джек, давай, милый, ищи! Отличись, Оправдай надежды.

Подходим к дому. Крыша под белым железом. Стены кирпичные. Ставни крепкие, с запорами, разрисованные. На крылечке рычит здоровенный лохматый пес. Ну, все, подумал я, пропала наша операция. Дальше дорога Джеку заказана. Забудет про свою работу, сцепится с дворовым псом, утеряет запах нарушителей.

Плохо я еще знал его. Недооценил. Промчался он мимо крыльца. Полное равнодушие к бедному родственнику.

Выбежал на средину двора. Постоял там, повертел туда-сюда носом, разобрался, что к чему, и бросился к закрытым воротам. Так был возбужден, так нетерпелив, что даже взвился на задние ноги, а передними царапал доски, подавал знак: там, мол, на другой стороне ворот наши с тобой враги. Я ударом ноги распахнул ворота, выскочил вслед за Джеком. Но он не побежал на улицу. Остановился, сделал широкую петлю и устремился обратно во двор. Но уже другим путем. Перемахнул через невысокую каменную ограду и, не отрывая головы от земли, фыркая, словно прочищая ноздри, понесся к клуне — к большому и высокому сараю, где молотят в плохую погоду и хранят солому и сено. Дверь в сарай чуть приоткрыта. Джек лезет в узкую щель. Прет напролом, бока обдирает. Но я не пускаю его далеко внутрь. Так, на всякий случай. Тащу изо всей силы назад и думаю: неужели здесь затаились нарушители? Неужели задержим? С такими мыслями и раскрыл обе половины двери. О собаке успел позаботиться, а про себя, про то, что нас с Нестеровым могут продырявить, забыл. Забыл и про свой автомат. Он висит на шее. У меня в руке обыкновенный офицерский пистолет. Разве с ним одолеешь вооруженных до зубов диверсантов? Никогда больше не повторял я этой ошибки.

Входим в полутемный сарай, набитый сеном, и видим соломорезку, а на ней — большую поливанную чашку и пять деревянных ложек. Ясная картина! Только что отобедали дорогие гости и теперь, наверное, отдыхают. Где же они устроились?

Я бросаю беглый взгляд направо и налево, на вороха соломы. И тут же слышу щелк запала гранаты и душераздирающий вопль Нестерова:

— Са-а-а-а-а-шка!

Не столько предостерегающий крик моего напарника, сколько характерный звук взведенной гранаты подействовал на меня. Всякий солдат, провоевавший на фронте, хорошо знает, что ему полагается делать вот в такие критические секунды. Если хочешь остаться живым, не зевай: изворачивайся ужом, подпрыгивай как горный козел и лети как пуля. Я выскочил из сарая вместе с Джеком, упал на землю вниз лицом. Все было сделано вовремя. В то же мгновение там, где мы были несколько секунд назад, взорвалась граната. Мимо! Живы! Невредимы!