След
Шрифт:
Ах, знать, заметило ум у Тохты!
Кутлук-Тимур был молод, умён, красив, улыбчив… Впрочем, вряд ли кто из тех, кого он одаривал своей жемчужной улыбкой, решился бы назвать ту улыбку доброй. Кабы умела она улыбаться, так, поди, и змея улыбалась бы, прежде чем укусить.
Из всех людей на земле более всех Кутлук-Тимур ненавидел русских. За что? Да он и сам бы не смог ответить - за что? Да за все! За то, что иные!
Как Сульджидей видел опасность в одной стороне, так Кутлук-Тимур видел её в другой. И покорённые, русские не стали татарами. Не отреклись от веры,
Именно потому беклеребеку так претил князь Михаил, что взгляда не опускал, а коли склонялся, так и склонялся с достоинством. Нет, если уж нельзя своего татарина полновластным наместником водрузить на владимирский стол, так пусть над Русью вокняжится тот, кто станет послушен. А то, что неправдой взойдёт на стол, так и лучше, авось не забудет, кому руку лизать!
Словом, по всему его более устраивал Юрий. Московский князь приятен Кутлук-Тимуру - может быть, некоей схожестью с ним самим, в которой татарин, разумеется, не признался бы; но главное достоинство Юрия в глазах Кутлук-Тимура заключалось в его готовности к любым уступкам, а ежели когда понадобится, так и к подлости.
Видно, уже тогда Кутлук-Тимур понимал: каждый народ заслуживает тога правителя, которого он достоин. И по его глубокому убеждению низкие и подлые русские заслуживали как раз Юрия.
– …Юрий, Юрий нам нужен, великий хан!
– убеждал Тохту беклеребек.
– Чем он угоден более?
– Тем и угоден, что более угоден, - улыбнулся Кутлук-Тимур.
– Ты хотел сказать - угодлив?
– Да, хан! Именно так! Возложи свой царственный палец на голову Юрия, и не будет у тебя покорней слуги! Да если теперь в обход дяди московский князь получит из твоих рук золотую пайцзу [63] , он будет послушней чем молодая жена!
– в запале воскликнул Кутлук-Тимур и прикусил язык.
63
Пайцза - табличка, выдаваемая ханами Золотой Орды лицу, которое направлялось с их поручениями. Пайцза служила своеобразным удостоверением: различные виды пайцзы (золотые, серебряные, бронзовые, с надписью или без) определяли степень полномочий.
Этого говорить не следовало. Не стоило напоминать хану о том, что и он когда-то в обход законного престолонаследника взял власть из Ногаевых рук. И его тогда, поди, называли приверженцы убитого Тула-Буги послушной женой в гареме дряхлого старика.
Кутлук-Тимур замер в ожидании ханского гнева. Однако ни один мускул не дрогнулна лице Тохты, покоен остался взгляд. Не то чтобы он не расслышал слов визиря, просто он давно уже пребывал в той выси, где не имеют значения толки. А потом, считал хан, человек должен иметь тень. Куда хуже, если у человека её нет. Это значит, что он уже больше не существует.
– Говорят, он низок, этот Юрий?
Кутлук-Тимур осторожно перевёл дух и ответил, как думал:
– Нет, хан, - он ничтожен.
– Зачем мне ничтожный князь?
– Говорю же: затем, что удобен!
– Разве может быть удобен ничтожный?
– Но в сравнении с тобой все слуги ничтожны, великий хан!
Как
– Мне не надо напоминать, любезный бек, о моём величии.
Кутлук-Тимур виновато опустил голову, но в душе и он усмехался:
«Ты не велик! Ты слеп, хан, если не видишь своих врагов! Неужели не ясно тебе - только ничтожная власть сохранит для нас Русь…»
– А что Михаил?
– Михаил непонятен, - помедлив, ответил Кутлук-Тимур и добавил: - И тем опасен.
– Но слышал я, достойный он князь в своей земле?
– И тем опасен, хан!
– Однако по праву встанет он над племянником и всеми иными князьями?
– И тем опасен, хан!
– упрямо повторил беклеребек.
– Но слышал я, что Византия уже признала его. Знать, и Богом возвышен он?
– И тем опасен!
– в отчаянии, что и он не услышан, воскликнул Кутлук-Тимур.
– Да какое нам дело, великий хан, до их неверного Бога?
– Един Бог на Небе, - усмехнулся Тохта и с любопытством взглянул на Кутлук-Тимура: осмелится ли возразить?
Известно, более иных ревностны в своей вере магумедане. Может быть, оттого, что их Бог моложе иных Богов? Или оттого, что не терпит Аллах даже Божественного соперничества?
И вновь вынужден был опустить глаза беклеребек, чтобы хан не прочёл его мыслей.
Когда же всего миг спустя Кутлук-Тимур поднял взгляд, хан хоть и восседал по-прежнему перед ним на золотой кошме, но был уже не здесь, не с ним– недоступен!
И тогда, прорываясь через величие и покой Тохтоева одиночества, крикнул беклеребек:
– Но он силён, хан!
– Кто?
– неохотно возвращаясь из заоблачных высей, удивлённо спросил Тохта.
– Михаил!
– Ну и что?
– Вспомни, не он ли унизил царевича Дюденя, когда не впустил его в город!
– И о том не следовало бы упоминать беклеребеку, - Дюдень был племянником Тохты, чуть не единственным из ближних родичей, оставленных ханом в живых.
Но и это не задело хана. Он лишь покачал головой:
– Никто не унизит сильного, если он сам себя не унизит…
– Но крепок князь из Твери! Неугоден! Опасен!
– взмолился беклеребек.
– Довольно!
– оборвал его хан.
– Я не боюсь Руси. Русь - мой улус. Нет у меня врагов в моём улусе, - сказал он твёрдо и неожиданно улыбнулся: - Или ты сомневаешься в моей силе?
Так он это спросил и так улыбнулся, что у Кутлук-Тимура враз заструился пот по спине и он опять опустил глаза.
Чем далее жил Тохта, тем более понимал, что все на этом свете делается неправильно. И даже если что-то согласуется с высшей справедливостью, как её понимают люди, то потом, через годы или столетия, все вновь возвращается на круги своя. А это доказывает, что людям не дано знать ни истинной справедливости, ни того, чего хочет Небо. Суть Жизни предопределенна и неизменна, как бы люди ни тщились изменить эту суть.
Конечно, легко можно изменить судьбу человека, причём всякого человека, на это у других людей есть много приёмов и средств, но саму Жизнь изменить нельзя! Она идёт сама по себе, и проходит, и уходит сама по себе, как караван, от которого ты безнадёжно отстал. И даже если ты во главе того каравана, то ни лаской, ни плетью не заставишь верблюдов Времени бежать быстрее и не замедлишь их ход. А главное: не повернёшь, куда тебе надо, каков бы велик хан ни был ты на земле.