След за кормой
Шрифт:
Пропонтиду прошли за три дня, иногда приходилось лавировать против ветра.
У ворот Боспора Фракийского стоял на европейском берегу город Византии, колония выходцев из Мегар. На правом берегу приютились небольшие городки Халкедон и Никополь.
Все эти три города позднее разрослись, слились вместе, и сотни лет спустя стал у ворот Черного моря огромный город Византия, столица большой империи [26] .
Но во времена бегства Тиманфа Византии еще не. мечтал о своей
26
Позднее Константинополь, а теперь Стамбул.
После нескольких часов плавания Боспор Фракийский остался позади, а перед мореплавателями раскинулся необозримый Понт Эвксинский.
Ночная битва с гетами
И опять пошли дни нелегкого плавания. Здесь берег был не столь гостеприимным, как западный берег Малой Азии, где греческие колонии шли сплошной полосой. На западном берегу Понта Эвксинского эллинские города далеко отстояли друг от друга, и их окружали области с чуждым, часто враждебным фракийским населением.
«Артемида» упорно пробивалась к желанной цели. Осталась позади основанная милетцами Истрия. Корабль подошел к устьям огромной реки Истр, которую много тысячелетий назад именовали О-Талом, а потом Ористом.
Здесь мореплавателей вновь ожидала опасность, но уже другая. Береговые жители – геты были самыми отсталыми из всех фракийских племен. Но они обладали зловещей славой морских разбойников, смело выплывали из глубины лиманов на небольших лодках и нападали на проходящие греческие корабли.
Мореходы старались плыть подальше от опасных берегов. Так рассчитывал поступить и Демарат, но погода спутала его расчеты. Благоприятный ветер вдруг утих, и наступило полное безветрие. По несчастному стечению обстоятельств, судно оказалось довольно близко от берега, а уже вечерело. Опасаясь, что ночной ветер нанесет «Артемиду» на мель, капитан приказал бросить якоря. Но только что успели это сделать, как на берегу замелькали подозрительные огни.
Демарат вознес к богине Артемиде горячую молитву об избавлении от опасности. Экипаж судна стал готовиться к защите.
От светильника, вечно горевшего в каюте навклера – он хранил огонь с алтаря Артемиды в Ольвии, – были зажжены другие светильники. Их расставили так, чтобы в случае необходимости можно было запалить смолистые факелы, несколько охапок которых были принесены из трюма. Нет ничего хуже, чем сражаться с врагами в темноте, и Демарат не хотел дать фракийцам такого преимущества.
Все, кроме Эвротеи, Филиппа и Периандра, вооружились мечами, опоясались кинжалами, положили возле себя дротики и щиты. Баллисты были приведены в боевую готовность: тугие жилы закручены, сверху наложены камни…
Экипажем овладело тревожное, томительное ожидание: если уж бой неизбежен, то пусть лучше начнется поскорее.
Огни на берегу, до которого было около шести стадиев, вдруг потухли, и это заставило Демарата насторожиться: час действия приближался. Скоро зоркий Феаген сказал, что он видит на воде до десятка темных пятен: это были лодки гетов.
Фракийцы плыли очень тихо, видимо рассчитывая захватить корабль врасплох, но это им не удалось. Когда нападающие приблизились на сотню локтей, вдоль бортов ярко вспыхнули факелы, и переход от тьмы к свету был так неожидан, что ослепленные геты в первые мгновения даже перестали грести.
Греки воспользовались растерянностью врагов. С воинственным кличем они метнули в нападающих дротики. В лодках раздались стоны; до десятка гетов было ранено, некоторые смертельно.
Более действенными оказались снаряды, пущенные с трех баллист левого борта. Тяжелые камни понеслись по воздуху. Один не попал в цель, другой убил сразу трех гетов, но всех удачнее выстрелил Баллур: пущенный им камень проломил борт лодки, она зачерпнула воду и опрокинулась.
Лодки нападающих приостановились, и оттуда понеслись стрелы. Трудно прицеливаться с качающихся лодок, и лишь несколько стрел просвистело над палубой «Артемиды» или вонзилось в борта. Защитники корабля прикрылись щитами. Один из матросов все же был ранен в плечо. Но он выдернул стрелу из раны, с презрением разломил ее и швырнул обломки в море.
С бортов «Артемиды» снова полетели дротики. Еще несколько гетов упали ранеными, но нападающих было слишком много, и они неотвратимо приближались.
Бойцы заряжали свои машины, закручивая связки воловьих жил, заменявшие в баллистах пружины. Но заряжание баллист было медленным, кропотливым делом, оно требовало многих минут, и в скоротечном морском бою обычно удавалось сделать только первый залп. Баллур понял это, когда фракийские лодки были уже у самого корабля. Он с проклятием бросил рукоять баллисты, выпрямился во весь свой огромный рост и вдруг, схватив с палубы большой камень, метнул его в ближайшую лодку. Раздались вопли раненых.
Удача удвоила силы Баллура. Еще один громадный камень гигант обрушил на другую лодку, пытавшуюся прицепиться к борту корабля. Раздался глухой треск, дно лодки проломилось. Она пошла ко дну. Тонущие геты напрасно цеплялись за скользкие бока «Артемиды».
И нее же положение греков оставалось крайне опасным. Из десятка лодок погибли две, и их экипажи вплавь возвращались на берег. Но остальные окружали судно и с левого борта, обращенного к берегу, и с правого.
Баллур носился по палубе, как яростный бог войны. При трепетном свете факелов казалось, что его мощная фигура удваивается, утраивается, одновременно появляясь в разных местах. Выкрикивая проклятия на родном языке, он метал и метал на врагов тяжелые камни.