След Мнемозины
Шрифт:
Гипатия была великолепным оратором. О сложнейших вещах говорила просто, захватывающе, убеждая слушателей в своей правоте.
— Властителям, царям и императорам всегда нужна была религия, которая освящала бы существующий порядок и одновременно тешила бы народ призраком будущего благоденствия, — говорила Гипатия. — Христианство лучше всего подходит ревностным защитникам империи…
Толпе такая смелость мыслей, высказанных вслух, пришлась по душе. Прокатился одобрительный ропот. И тут же, затаив дыхание, люди с утроенным вниманием приготовились ловить следующие слова своей любимицы, малейшее
— Оглянитесь, и вы увидите, в какой непомерной роскоши живут патриции и негоцианты. И христианство освящает это положение. Освящает это святотатство, — Гипатия пренебрежительно-гневно показала рукой в сторону отдельной группы богачей.
Надменные городские мужи молчали, полные злобы и ненависти. Однако уйти не спешили — чувствовали за собой силу. Так и остались стоять, слушая слова прекрасноликой женщины, чтобы потом обвинить ее во всех смертных грехах.
Тем временем Гипатия продолжала:
— Сейчас в Александрии угасает прошлое величие города науки. Деяниями подлецов или же просто неразумных похоронены прекрасные творения древней Эллады, Египта…
— Плотин, которого ты, Гипатия, иногда цитируешь, утверждал, что беззаконие, творящиеся в мире, не нарушают общей гармонии бытия, — насмешливо отозвался кто-то из группы патрициев. — Более того, они даже необходимы, потому что если есть гимназий, то должны быть победители и побежденные.
Гневом вспыхнуло лицо Гипатии.
— Именно в этом и заключается мистика диалектики Плотина, которую я, кстати, отвергаю: существование единства противоположностей, которое, мол, допускает в мире красоту и гармонию, зло и бесчинства… И вот монахи, эти притворщики и ничтожества, лжецы и лицемеры, проповедуют как раз непротивление злу и насилию, уверяя, что Всевышний самым смиренным приготовил спасение и место в раю. Однако это слова, за которыми кроется коварство владетельных.
Толпа одобрительно загудела…
Гипатия перечитывала письма своего любимого ученика Синезия: "Прикованный к ложу, я диктую это письмо. О, если бы ты получила его, находясь в добром здравии, моя мать, моя сестра, моя наставница, которой я обязан столькими благодеяниями и которая заслужила с моей стороны все почетные титулы!"
Листок был последний, написанный прошлым летом, незадолго до смерти ливийца. Язычница и христианин, они, не боясь осуждения церкви, находили общий язык, обменивались письмами. Беззаветно преданный Синезий, приняв христианство постоянно чувствовал несогласие своих убеждений с верой. Что заставило его принять Христово учение? Синезий не мог не видеть, что между государством и церковью идет острая борьба за политическую власть. Его волновало будущее. Каким оно будет?..
Как-то Синезий с горечью обронил: "Мне ничего не оставалось, как бежать со своей родины… Мы бессильны, у нас нет надежды… Пентаполь проклят богами, Пентаполь умер, он задавлен, он окончил свое существование, он убит, он погиб…"
Знатный, богатый и влиятельный Синезий Кренский пользовался большим уважением в родном Пентаполисе. Христианство принял, как пояснил Гипатии, прежде всего из желания обеспечить родине
И все-таки Синезий, впрочем, как и Гипатия, оставался противником христианского бога, резко протестуя против тех, кто считал, что философ должен ненавидеть науки и заботиться только о божественном. В письмах Синезий откровенно возмущался невежеством христианских проповедников: "Верх лицемерия — быть самому неучем и браться учить других".
Гипатия улыбнулась. Это были ее мысли…
"Разве может умный и добрый, всемогущий и всевластный создатель править миром, в котором царит зло и несправедливость?" — спрашивал Синезий.
"Богом нашим является мудрость и разум!" — отвечала Гипатия, но подсознательно чувствовала, что этому тезису чего-то не хватает.
Христианство, несмотря ни на что, упорно взбиралось к вершинам триумфа. Когда император Феодосий I эдиктом 380 года объявил беспощадное преследование язычников, Гипатии было десять лет. В ту пору Афины еще считались средоточием мудрости, однако за каких-то три десятилетия город стал славиться лишь приготовлением меда… Имена древних остались только воспоминанием о былом величии Эллады. И когда Синезий говорил: "Я предпочитаю эллина варвару" — она невольно узнавала свои мысли, свои убеждения.
…Наступила последняя, четвертая стража ночи. Над морем забрезжил рассвет. День просыпался. Еще заспанный, он умывался первыми лучами мартовского солнца.
Гипатия так и не сомкнула глаз. Ученики и ближайшие друзья уже давно разошлись. Перечитаны письма Синезия. Лишь на мгновение удалось избавиться от гнетущего неотвратимого предчувствия. Действительно ли предостережения Ореста имеют основания? Неужели Кирилл все-таки решился совершить против нее какую-то подлость?..
Епископ александрийский давно враждует с префектом, поэтому часто попрекает Ореста женщиной-советником, особо подчеркивая, что в ее доме собираются враги Христовой веры, поклонники языческих богов, которые ведут споры о бессмертии идей, свободе духа. "Бредни платоников", — злился епископ.
Орест, Орест… Ты все еще любишь Гипатию, хотя точно знаешь, что она не отступится от своего. Не станет такой, как все женщины: любящей матерью, любимой женой. Земное счастье не для нее…
Как знать, возможно, они могли бы быть счастливы вдвоем. Но она была дочерью славного Теона и больше всего хотела служить людям.
Настали плохие времена… Разрушается античный мир, в который она безгранично влюблена. Достижения тысячелетий, которые могли бы пригодиться новым поколениям, погибают. А она не в силах остановить безудержный бег времени, не в силах убедить людей, что они совершают ошибки, наслушавшись невежд в рясах прикрывающихся словом божьим. Чего она стоит, когда льется кровь невинных?..
Как трудно быть женщиной… Слишком много сил приходится тратить на то, чтобы утвердиться в глазах ученых мужей в своем равенстве. Лишь умом приходится завоевывать расположение и признание, а заодно наживать многочисленных врагов, тайных и явных. А бороться со всеми уже не хватает сил…