Славянский сокол
Шрифт:
– Что он говорит, – возмутился предельно серьезный и сердитый «боевой петушок». Монсеньор Бернар всегда сердился, когда не умел понять не слишком развитой своей головой сути явлений, которые понимали окружающие. – Какое отношение имеет война в Саксонии к княжеству бодричей и к обвинениям христианства в человеческих жертвоприношениях?
– Самое прямое, монсеньор, самое прямое, ваше величество, – чуть привстав, поклонился Алкуин. – Мы приходим в землю и говорим живущим там людям, что с сегодняшнего дня они будут молиться другому Богу. И подкрепляем свои слова ударами копья. И забываем, что свои верования они впитывали вместе с молоком матери. Под угрозой чужого копья человек крестится, в воскресенье идет в церковь, а оттуда отправляется куда-нибудь в священную рощу, чтобы провести обряд
– И что же ты предлагаешь, мой друг? – спросил король, слегка задумавшись.
– Я предлагаю мирно построить соборы в княжестве бодричей, но не заставлять весь народ креститься, как мы делали это в Саксонии. Пусть миссионеры несут Слово Божие к бодричам. Не насилием, а убеждением, как это делали когда-то апостолы. И мне кажется, что в этом случае мы сможем добиться большего.
Карл думал недолго.
– Я согласен со всеми, здесь говорившими, и с князем Годославом, и с аббатом Алкуином, и даже со своим разлюбезным дядюшкой Бернаром. Каждая точка зрения, самая противоположная, имеет право на существование. Но в данном случае мы обсуждаем не только вопрос Веры, но и вопрос политики. А этот аспект заставляет меня видеть необходимость в принятии христианства хотя бы одним князем Годославом. Это обязательный пункт. Кстати, князь, я слышал, что в Рароге есть церковь?
– Есть, ваше величество. Ко мне обратились бодричи-христиане, а их у нас около сотни, с прошением на постройку церкви. Я даже выделил им под строительство землю в городской черте. Но подальше от наших храмов, чтобы не возникало беспорядков и вражды на религиозной почве.
– Так вот, мы построим вам собор и откроем епархию. Вы же должны взять на себя обязательство всячески содействовать распространению христианства среди своих подданных. Если мы решим этот вопрос и окончательно договоримся о решении вопроса, который обсуждали первым – касательно обязательств в отношении друг к другу, то я думаю, что у нас не возникнет больших разногласий в разрешении вопросов иных. Там всегда можно договориться и пойти на взаимные уступки.
Годослав приподнялся из-за стола и поклонился.
Эпилог
Над лесной дорогой, с тяжелым шумом свистя крыльями, пролетели дикие гуси. Годослав проводил их взглядом и вздохнул.
– Мои соколы, должно, совсем засиделись. Никогда еще весной им не предоставлялось столько отдыха, – сказал он мечтательно. – Непременно же на днях организую большую соколиную охоту. И соберу на нее всех, кто заслужил доброе слово своими добрыми делами в мое отсутствие. И не возьму на эту охоту ни одного боярина…
Белый призовой конь Годослава легко переносил дорогу, и хотя отличался буйным нравом, свойственным всякому настоящему боевому коню, с князем бодричей он, похоже, нашел общий язык сразу.
– За тебя, княже, князь Дражко уже поохотился на славу… – сказал волхв Ставр, едущий на полкорпуса позади Годослава. Высокий каурый жеребец волхва, вообще-то смирный от природы, сейчас косился на белого коня с опаской и недоверием. – За нас за всех поохотился…
– О чем ты говоришь? – спросил Годослав через плечо.
– Славянские соколы пощипали перья датским коршунам…
Годослав улыбнулся.
– Да, это была прекрасная охота… Сокол, как ты знаешь, не любит хищных соседей [61] .
Ставр не был большим любителем соколиной охоты, хотя несколько раз и сопровождал Годослава в его любимом развлечении.
61
Пустельга, самый маленький из соколов, размерами не намного превышающий воробья, сразу нападает даже на больших хищных птиц – коршунов и ястребов, если они вдруг вторгаются в территорию, близкую к гнезду. И за счет своей быстроты и отваги отгоняет более сильных хищников. Для справедливости стоит заметить, что и пустельгу часто сгоняют с насиженного места совсем не хищные ласточки, нападая на сокола всей стаей.
Дражко поступил точно так же. Не подпустил данов к гнезду бодричей.
Солнце уже близилось к закату, высвечивая облака малиновым отливом, предвещающим на завтра ветреный день. Позади была долгая дорога и удачно завершенные дела. Впереди город и дом, где князя ждут с нетерпением. Но все же на душе оставался неприятный осадок, словно было нечто или недоделано, или сделано совсем не так. Непонимание того, что беспокоит, портило настроение, когда оно должно вроде бы быть прекрасным.
– Кто-то скачет… – сказал князь.
– Это Лют, – узнал Ставр издали.
Разведчиков он загодя отослал вперед, чтобы обеспечивали проезд княжеского кортежа. Сам кортеж, состоящий из двух тысяч дружинников, снятых с западной границы, ехал за спиной Годослава.
Юный пращник Лют подскакал и остановил коня невдалеке, чтобы поднятая пыль не летела в сторону князя. И, только когда лошадь успокоилась, подъехал ближе.
– Впереди встреча, княже…
– Кто там?
– Бояре.
– Не желаю! – стукнул Годослав ладонью по луке седла. – Видеть их не желаю. Если дорогу не очистят, всех к Ерохе отправлю! Так и передай! И от себя добавь, что несколько дней, мол, княже отдохнет, потом соберет думу… Скачи!
Лют, довольный таким решением, просиял улыбкой на запыленном лице и тут же развернул коня.
– Ставр! – подозвал Годослав волхва ближе.
Ставр подъехал.
– Ты за несколько дней подготовь мне полный догляд за боярами. Кто как себя вел в мое отсутствие. Пусть ждут, когда соберу… А как соберу, не все по домам разойдутся…
– Сделаю, княже. Давно пора им спеси поубавить.
Княжеский кортеж продолжил движение. Замыкающим в кортеже ехал слегка похудевший монах Феофан. Поскольку лошадь, способную нести его, можно было только позаимствовать у сакса Гаса, а сакс Гас расставаться со своей лошадью не хотел, Феофан ехал на повозке, специально подаренной ему королем Карлом Каролингом…
Княжеский дворец стоит на самом высоком месте города. И с галереи видно далеко поверх городских стен, но подъехавших близко к городским воротам увидеть невозможно. Годослав издали пытался рассмотреть галерею. Но она вечером сливалась с кровлями, с городскими стенами, с небом, в конце концов, и рассмотреть ничего не удалось, хотя князь и давно уже знал, что с этой стороны дворец хорошо наблюдать только утром, глядя на восход. Так и въехал в город, не различив в вечернем сумраке собственного дворца. Узкие улицы заполнил народ, князя встречали поясными поклонами, приветствовали радостными криками, как освободителя пусть и не от врага, но от не понимаемой и потому особенно страшной ситуации. Он улыбался людям и приветственно склонял голову сам. И ехал при этом в знак уважения к подданным с непокрытой головой, держа шлем у луки седла на согнутой в локте руке. Когда эти улицы привычно раздвинулись, и перед кортежем открылась площадь, князь нечаянно поднял глаза и вдруг увидел на галерее Рогнельду. А он-то думал, что она сейчас выбежит на крыльцо с поклоном, как принято у славян и как научила ее делать княгиня-мать, чтобы на людях поддержать авторитет князя. Но Рогнельда не встречала мужа, а смотрела куда-то вдаль, на только что зашедшее солнце. Удивленный Годослав нахмурился. И заныло сердце, чувствуя беду.