Слабых несет ветер

Щербакова Галина Николаевна

Хотя в последней квартире все были живы и пахло ухоженным ребенком, в доме была беда. На улице он понял, кто — девочка. Это она вирус беды. Ему даже захотелось вернуться и разобраться, но не та у него работа, чтобы заниматься профилактикой. Пусть это делают другие, но девочку он запомнил. Почему-то он знал, что они встретятся и он ее узнает. Что это будет — рождение или смерть?

Мария Петровна пришла в себя и стала уговаривать Кулачева идти на работу. У того действительно был трудный день, и его уже ждали люди, и он с надеждой посмотрел на Алку, чтоб та осталась.

— Останусь, — сказала та. Но Мария Петровна

почему-то побледнела.

— Пусть идет по своим делам, — прошептала она, но вдруг сразу передумала и быстро добавила:

— Нет, ладно, пусть останется.

Кулачев не понимал жену первый раз в жизни. Ее как будто било током, и голос был не ее, и Кулачев сказал:

— Никуда я не пойду. — Он позвонил по телефону, что-то объяснил и стал раздеваться, чтоб надеть домашнее. Через пять минут он уже что-то делал на кухне, а Алку заводило. Она даже с интересом наблюдала рождение в себе сокрушительного вихря, который просился на волю, бил копытом. И не хватало только одного — полного отсутствия любви к тем, кто был рядом, — ребенку, бабушке и Кулачеву. Но любовь была. Эти люди ничего никогда не сделали ей плохого, они были счастливы, и в этом была самая большая их вина. Они смели быть счастливы после смерти мамы, они смеют быть счастливы, когда отец ее братика живет с «этой калошей». Они были виноваты, что никогда не искали отца ребенка. Да, она не читала, но что-то слышала о мамином письме к Кулачеву, но в это же время ей, дочери, более близкому человеку, было сказано: «Запомни! Его зовут Павел Веснин». И вихрь был выпущен.

Она подошла в кухне к Кулачеву и сказала:

— Я нашла Пашкиного отца.

Он развернулся так, что упала сковородка, снося по дороге носик заварного чайника.

— Что там у вас? — спросила из комнаты Мария Петровна.

— Маруся! Все в порядке. Я неуклюжий! Я столкнул сковороду.

Одновременно Кулачев оттеснял Алку в угол, за холодильник.

— Бабушке ни слова, — сказал он.

— Она знает, — ответила Алка.

— Ах ты, стерва, — сказал Кулачев. — Вот, значит, что случилось! Чего ты добиваешься?

— Мне мама велела его найти. И я нашла. Он отец. У ребенка должен быть отец.

— А я кто? — спросил Кулачев.

— Ты взял чужое. Теперь все хватают не свое. Такое время.

— Бабушка не своя?

— Видишь, какая она старая. Завалилась от одного слова.

Он ударил ее сильно, без снисхождения, без скидки на девичью слабость. Это была хорошая пощечина, от души и от сердца, и у нее левый глаз стал меньше и как бы слепее.

Она не закричала, она даже была рада, потому что все определялось. Все становилось на места. И ей, хоть и было больно, было хорошо в этом новом кипящем ненавистью мире, где, как выяснилось, она была своя. И ее тут ждали.

Плохо было Кулачеву, потому что его мир рухнул. Он боялся потерять Пашу, еще больше он боялся потерять Марусю. Все трещало по швам. Откуда-то из небытия шел тать, разбойник, вор, и у него было право на свою разрушительную гульбу в его доме.

! Алка же вышла из угла, а потом и из квартиры. Она знала, куда ей идти. К Веснину. Принести ему весть. Это все честно. Она упредила этих и получила за это по морде. Очень хорошо. Веснин ее бить не будет. Веснин поцелует ее в заплывающий глаз.

Наталья не находила себе места. Вышла, дура, замуж, чтоб выйти, чтоб не торчать в глазу

замужних подруг, ну и что? Дочка смеется: «Ну, мать, как ты можешь жить с этим питекантропом?» Она забыла, что такое питекантроп. Полезла в словарь, разозлилась на самою себя, на состояние противной зыби, в которой находилась, и так же неожиданно, как вспомнила питекантропа, поняла, что ни дурацкий ее муж, ни бессердечная дочь не имеют отношения к ее состоянию, что где-то внутри ее болит Алка, болит как часть тела, как порез, как ожог. Алка ей никто. Никто была и Елена. Ей нужна сестра, когда-то ею преданная и за это не прощенная. Ей нужно родственное существо, кровная связь, которую, получается, не дураки придумали, если она в тебе криком кричит. Родители, родня, родные, родственники, даже Родина — все от рода, рождения. Говорят, сейчас рвутся корни самые что ни на есть глубинные. Пусть говорят! У нее они связываются, она через столько прошла, чтоб понять: нет ничего дороже этого родственного тела, тела твоего замеса, твоих атомов. Она сейчас же поедет к Марии. Она скажет ей о тревоге, которая носит имя Алла.

Может, это дурь, а может, нестоящая ерунда, но надо поговорить с родными.

Она собиралась быстро, как всегда умела. Откуда ей было знать, что род имеет еще одно значение — преисподняя, ад, что просто когда-то обмишурились переводчики, потеряли букву. Вот и взыгрывает слово своей адской сутью, издеваясь над людьми, припадающими к искаженному слову.

Наталья домчалась быстро, ей открыл Кулачев — как говорится, на него рассчитано не было; Маша лежала бледная и осунувшаяся, вот уж точно — бабушка своего сына.

Но никто с ней не хотел поделиться — «все хорошо», «все хорошо», но она ведь видела — плохо. Потетешкала малыша, между делом как бы спросила, как дела у Алки.

Определилась ли она как-то в жизни или так и будет хвостиком у грузинского паренька?

— Теперь нас не спрашивают, — сказал Кулачев.

— Ну, спрашивать никогда не спрашивали, — ответила Наталья, — но общее понятие, правило, как надо, существовало. А потом его кошка языком слизала.

— Ты правильно сказала, — Мария Петровна поднялась на подушках, — общее правило было, а свое, личное, считали чушью. Теперь и общего нет, и личное понятие пробивается сквозь асфальт.

— И какое имя у асфальта? — насторожилась; Наталья. Она в этом доме всегда настораживалась.

— Бездушие, зло…

— А, это, — засмеялась Наталья, — оно. Маша, от дьявола. Бог лишает разума, дьявол отнимает душу. Что заслужили, то и получаем. А девчонка растет беспутная, не в смысле гулящая, а в смысле без пути. Вы, дорогие мои, маленьким занимаетесь, а большая от рук отбивается.

— Ты что-нибудь знаешь о ней? — спросил Кулачев.

— Ничего не знаю, но у меня какая-то тревога.

— Не бери в голову, — сказал Кулачев, — она была у нас. Деловая и энергичная.

«Нет, — подумала Наталья. — Не те слова и не тот тон. Она была тут, в результате Маша навзничь, а ты дома у плиты. Не хотите говорить — не надо. А вдруг бы я могла помочь?»

— Наталья гиена, — сказал Кулачев, закрывая за ней дверь.

— Что мы будем делать, Боря? — тихо спросила Мария Петровна.

— Ничего, — сказал он. — Пустой номер. Как он докажет, что это его ребенок? И что Алка знает? Может, Павел Веснин остался Елене должен две тысячи рублей.