Сквозь время

Журавлева Валентина Николаевна

Садовский усмехнулся. Было даже что-то радостное в том, что он мог выбирать. Мог взвешивать, обдумывать, оценивать. И самое главное - не спешить. Пусть даже в глубине души он знал, что именно скажет Зорину. Но выбирать приятно. Обреченность начинается там, где нет выбора. Зорин терпелив: он и не думает уезжать из лепрозория.

А пока... Пока есть недочитанная книга, есть музыка, есть цветы на столике. И еще - есть тепло. Он только сейчас почувствовал, как холодно.

Мелькнула озорная мысль: если отсюда до входа

в клинику четное число шагов - нужно соглашаться, если нечетное - пусть Зорин уезжает.

Вот теперь снег действительно поскрипывал под ногами - это оттого, что Садовский шел быстро. Было интересно, что получится. Он почти бежал - от нетерпения и немного от холода. Посмеивался: "Вы скатываетесь в болото мистицизма, уважаемый Александр Юрьевич. Хорошо, что об этом никто не узнает".

Когда до клиники оставалось метров двести, он замедлил шаги. Может быть, это была усталость. Потом шаги стали еще медленнее. "Вы шаман, уважаемый Александр Юрьевич, разве так решают вопросы?" Снег снова пощелкивал, отсчитывая шаги. Тысяча двести семнадцать... восемнадцать... девятнадцать...

Он остановился. Все-таки глупо так волноваться! В конце концов это шутка. Двадцать семь... Двадцать восемь... Нужно просто пробежать оставшиеся метры!

Но он прошел их очень медленно, машинально сокращая шаги так, чтобы получилось нечетное число.

Последний шаг был тысяча двести тридцать девятый.

* * *

– Вы только, голубчик, не волнуйтесь! Лежите и не волнуйтесь.

Зорин говорил почти умоляюще.

– Ничего, Борис Аркадьевич, - Садовский натянуто усмехнулся, - сейчас это уже не имеет значения.

Зорин вздохнул. Уверенность неожиданно - в самую последнюю минуту исчезла, и это мучило его. Осторожно, словно боясь что-нибудь испортить, он прикоснулся к краю операционного стола. Рука утонула в мягкой - почти воздушной - пластмассе. Скосив глаза, Садовский наблюдал за Зориным.

– Спокойнее, Борис Аркадьевич, - он говорил тихо, так, чтобы не слышали стоявшие в глубине операционной врачи и сестры. Громко добавил: - На таком пуховике можно и десять лет проспать. Запросто.

Полные губы Зорина скривились. Глаза прищурились, почти закрылись. Ответил он не сразу.

– Ну вот теперь мы будем друг друга успокаивать, - он говорил с нарочитой грубостью, плохо вязавшейся с добрым и печальным выражением лица.
– Начнем, коллега?

– Начнем, уважаемый коллега, - в тон отозвался Садовский, хотя ему хотелось сказать другое, чтото очень важное и теплое.
– Ну, до свиданья?..

Это прозвучало вопросом. Зорин покачал головой.

– До скорого свиданья. Я знаете ли, голубчик, уверен, что...

– Не надо, - Садовский закрыл глаза.
– Не надо.

Они помолчали. Потом Зорин встал.

– Ну, в общем...
– он запнулся.

Садовский кивнул.

– Да.

Зорин отошел

к пульту. Вполголоса - ему казалось, что он кричит, сказал:

– Начнем.

Хирург - молодой, высокий, с крупным вытянутым лицом - шагнул к столу. Бросил сестре:

– Свет!

Зорин отвернулся.

Минутная стрелка настенных электрических часов подползала к двенадцати. Она медленно, как будто преодолевая усталость, перепрыгивала с деления на деление. Перепрыгнув, вздрагивала и замирала. Потом - после долгого раздумья карабкалась выше. Зорин слышал отрывистые команды хирурга, неестественно спокойный голос ассистентки, отсчитывавшей пульс. Сейчас они кончат, и тогда...

– Аппарат!
– резко произнес хирург.

– Включаю, - отозвалась сестра.

На несколько секунд наступила тишина.

– Закройте, - сказал хирург.
– Борис Аркадьевич, готово.

Зорин обернулся. Два ассистента прикрывали операционный стол стеклянным колпаком. Хирург повторил:

– Готово.

Сейчас, когда нужно было действовать, к Зорину вернулась уверенность. Мучительная скованность исчезла. Казалось, тело потеряло вес. Движения стали легкими, точными.

– Начинаем!
– сказал он и услышал в своем голосе что-то резкое, отрывистое, похожее на интонацию хирурга.

Рука коснулась пульта. Вспыхнули зелено-серые круги осциллографов. На экранах змейками извивались светлые линии. В центре пульта на выпуклом квадрате большого экрана их было две - зеленая и синяя. Они сплетались в каком-то фантастическом танце. Только очень опытный глаз мог уловить в их судорожном биении ритм и закономерность. Это работал регистратор биотоков.

– Включаю холод!

Зорин повернул рукоятку. Где-то за стеной приглушенно завыл компрессор. Под стеклянный колпак побежал холодный воздух. Стрелка циферблатного термометра дрогнула и поползла вниз. Врачи подошли к пульту, остановились позади Зорина.

– Такое быстрое охлаждение...
– тихо сказала молоденькая ассистентка, это вызовет...

Хирург недовольно кашлянул, и ассистентка замолчала.

Стрелка термометра летела вниз. Тридцать два и два... Тридцать и четыре... Тридцать... Только у цифры "26" стрелка почти замерла, словно натолкнувшись на препятствие. На регистраторе биотоков бешено заплясали светлые змейки.

– Всегда так, - вполголоса, не оборачиваясь, сказал Зорин.
– Организм сопротивляется. В обычных условиях ниже этой температуры - смерть.

Вздрагивая, как бы нехотя, стрелка медленно сползла к цифре "25" и снова полетела вниз.

– Двадцать три... двадцать один...
– вслух отсчитывала ассистентка, восемнадцать и пять... шестнадцать...

Танец змеек на экранах осциллографов замедлялся. Теперь светлые полоски плавно вскидывались вверх, на мгновение застывали и медленно палили.