Сквозь окно моего подъезда

Звуки ударов просачивались через стенку, разносясь по моей маленькой спальной комнате, которую я раньше делил с отцом. Сейчас она принадлежала только мне: я сдвинул наши раздельные кровати, несмотря на то что моя была короче на десять сантиметров, а матрас – чуть ниже отцовского. Ступеньку я заложил драповым совдеповским одеялом, найденным на антресоли бабуленции. Стараясь не слушать ссору в кухне, я уткнулся в старенький мобильный телефон, выстраивая кексики

по три в ряд.

Даже не вслушиваясь, я знал, почему они ругались.

– Отдай бутылку!

– Иди лесом, пень старый, – бабуленция ворчала, но я знал, что она боялась. – Какая тебе бутылка? И так уже вылакал вон!

Дальше всегда следовал глухой удар, а пресловутая бутылка стукалась об пол. Я всегда удивлялся – и как она не разбивалась после удара о жесткий линолеум? Видимо, специально для алкоголиков ее делали из очень крепкого стекла, чтобы они не боялись брать ее дрожащими руками.

«Непродуманно, – решил я. – Так бы они пили меньше, если б бутылки разбивались».

Я думал о бутылке, чтобы не думать о бабуленции и ее фингале под глазом, который наверняка уже заалел, а завтра нальется синим. Но они с дедом работали вместе, держали старенькую автомойку, и она могла не стесняться своего лица: на мойке по воскресеньям, кроме них, никого не было.

Телефон радостно отыграл жизнеутверждающую мелодию о том, что я выиграл пятидесятый уровень и мне выпал сундук с лопаткой и джемом. Я не успел ткнуть на принятие презента: дверь в мою комнату распахнулась, и я увидел ввалившегося нетрезвого деда.

– Что, цыганенок, играешь?

– Не называй его цыганенком! – рявкнула бабуленция, у которой все не получалось уняться. Дед говорил, что у нее девять жизней, как у кошки, но я не понимал почему. – Он твой внук вообще-то, пьянь.

– А мой ли? Вообще на Игорька не похож, – хмыкнул дед, подойдя и дернув меня за кудряшку, упавшую на лоб. От него пахло машинным маслом, водкой и немного вареной морковкой: бабушка готовила овощи на винегрет.

Она тоже показалась в дверях. Зажимала один глаз, который пострадал от дедовского кулака, но второй рукой угрожающе размахивала полотенцем.

– Твой, твой! – рявкнула она. – Кто виноват, что он с этой Лалой спутался? Гены они такие, знаешь, их пальчиком-то не выковыряешь!

Я терпел, пока дед мучил мои черные кудряшки. Они топорщились во все стороны и спадали на глаза, мешая играть в телефон, и я мечтал, чтобы дед от них отстал. Грязные ногти то и дело мелькали у меня перед глазами. Я задержал дыхание, чтобы не чувствовать запах пота и машинного масла.

– Может, в интернат цыганенка сдадим? А что, Игорек-то деньги шлет на него, автомастерскую подремонтируем. Авось вторую откроем?

– Бабуля! – завопил я, кинувшись к ней и оставшись без пары кудрявых прядок. Я вцепился

в нее, обнимая за худую талию, щекой чувствуя ребра. – Не отдавай меня в интернат! Я же ваш!

Концерт был для деда: он обожал, когда я просил и умолял. Поэтому, сделав физиономию пожалостливее, я умоляюще уставился на бабушку, как голодный, выпрашивающий мелкую краюху хлеба. У меня не было глаз на затылке, но я мог не сомневаться – дед выглядел удовлетворенным.

– Наш, конечно, Вадик, наш… – она неловко погладила меня по волосам той рукой, которой не зажимала синяк. – Никуда не отдадим, что ты… Какой там… С нами будешь…

Она, оторвав руку от моих волос, покрутила пальцем у виска. Я не видел ее взгляда, но дед хмыкнул и в наигранной виноватости развел руками.

– Ну нет так нет, – хмыкнул он. – Эх, Юлька, зря цыганенка защищаешь. Озолотились бы.

Дед вышел. Сердечко у меня в груди колотилось и трепыхалось так сильно, что готово было вот-вот выпрыгнуть на старый, выдранный посреди линолеум. Мне казалось, что его испортили еще до нашей эры, но бабуленция сказала, что тогда еще и дома-то не было, а линолеум дед подрал в приступе пьяного гнева. С тех пор я начал закрываться на крючок.

Его вмонтировал еще отец, когда жил с нами. Однажды он принес огромный сундук с болтами и отвертками, купил в хозтоварах крючок и петельку для него, а потом сам привинтил. Крючок – на дверь, петельку – к косяку. С первого раза не вышло, мы три раза перекручивали. Дед спьяну выломал этот крючок через три дня, и тогда отец купил помощнее. Этот служит мне до сих пор.

Бабуленция погладила меня по волосам и подняла мой телефон с кровати.

– Как уроки, Вадик?

– Я сделал…

– Покажи.

Показывать было нечего: портфель валялся закрытым, внутри протухло яблоко, и разлилось молоко в тетрапаке, которое мне выдавали как малоимущему. Я обижался – ничего я не малоимущий! Подумаешь, бабушка с дедушкой воспитывают. Папа-то деньги отправляет.

Замявшись, я вытащил помятую тетрадку из папки с подписью «Руский язык». Ошибку я давно заметил, но исправлять ее было лень.

– Вадя… – угрожающе начала она, а потом, размахнувшись, шлепнула тетрадью меня по макушке. – Как слово «русский» пишется?

– Так и пишется! – я выхватил тетрадь так резко, что обложка надорвалась. – Все сделаю! Только уходи!

– Дождешься, – проворчала она, – что я деда позову, и он твои уроки будет проверять. Хочешь?

Надувшись, я достал потрепанный пенал с изрисованным футбольным мячом. Вместо белых квадратиков у него теперь были синие от шариковой ручки, изнутри он выпачкался в ошметках карандаша, потекшего гелевого стержня и темного грифеля. Точилка рассыпалась, и весь мусор оказался в пенале.