Сквозь ад за Гитлера
Шрифт:
— Выходит, вы желаете нам всего хорошего, так, полковник?
Женщина в отчаянии тряхнула головой, невидящим взором уставившись в уголья печки, и тут послышался тихий плач. Потом оба поднялись и отошли на другой конец огромного помещения. Утром я попытался отыскать эту женщину, но больше ее так и не увидел.
Не могу описать, как взволновал меня этот случайно подслушанный разговор. Меня погнали сюда, в Россию чуть ли не с миссией вести «священную войну ради спасения западной цивилизации», обрекая меня и миллионы других на ужасные страдания, а только что наш полковник в двух словах популярно изложил представительнице неприятеля, что, дескать, все, ради чего я переносил эти страдания, ерунда, что вообще я сейчас зря здесь. Интересно, а принял ли он сторону этой женщины, окажись исход нашей кампании другим? Кто может гарантировать,
Цеховое помещение наполнилось шумом, и мысль о том, что готовит мне наступающий день, оттеснила на задний план раздумья от услышанного ночью. Взревели запускаемые двигатели машин, вот уже первые танки выезжали за ворота, и мы были снова в пути, направляясь на запад. Мне вспомнились песни о натиске на Восток, которые горланили мы мальчишками во времена гитлерюгенда.
Хаос и сомнения
«Пытаясь призрак ухватить,
Мы ловим пустоту»
Неприятель следовал за нами по пятам, ни на минуту не давая нам покоя — в воздухе постоянно кружили его самолеты, а на горизонте то и дело возникали танки «Т-34». Но главной нашей напастью были перебои в снабжении топливом. Стоило одному бензовозу запоздать, как график нашего отступления нарушался.
Часто и погода посылала нам сюрпризы в виде трескучих морозов, когда кожа прилипала к металлу. Как всегда происходит во время отступления войск, в любом ранении командование пыталось углядеть факт членовредительства, и поэтому все раненые, направляемые в госпиталь, должны были иметь при себе подписанное непосредственным начальником удостоверение в том, что, мол, рана истинная, то есть получена в бою, а не «самострел». Холод был вездесущ, спасения от него не было, в пути следования приходилось быть настороже — если тебе на морозе вдруг начинало казаться, что ты согрелся, и тянуть в сон, — это был верный признак скорой гибели от переохлаждения.
Один подобный случай уже имел место в нашем подразделении. Мы стали на ночевку в какой-то деревне, и мы без сил. Пока мы разворачивали наши походные одеяла, наш Гельмут вышел на двор справить нужду, а другие позабыли о его отсутствии. Когда на следующее утро мы обнаружили его, он лежал на боку, свернувшись калачиком, со спущенными штанами — так и замерз, сидя на корточках, а потом упал в снег. Нам еще бросилось в глаза блаженное выражение лица.
По мере затягивания нашего зимнего отступления росло общее недоверие и подозрительность. Мы не сомневались, что командование водит нас за нос, посему не верили ничему, что исходило от наших офицеров. У нас была масса причин и поводов для бунта, но вместе с этим мы понимали, что лишь железная дисциплина и сплоченность нашей армии обеспечит нам шанс выбраться из этого ада.
Мы прибыли на небольшой хутор, домишки которого сгрудились вокруг пруда. Здесь нам предстояло в течение нескольких дней дожидаться прибытия отставших подразделений, поэтому мы постарались устроиться здесь поудобнее. Шел снег, но ветер поутих, и хотя температура оставалась по-прежнему минусовой, на небе появилось солнце. Примерно в километре позади нас, то есть восточнее, тянулось длинное, лишенное деревьев взгорье, занятое преследовавшими нас русскими. В полдень я заступил на пост и сновал взад и вперед вдоль домов хуторка, иногда обходил кругом замерзший пруд. Солнце чуть пригревало, и я даже позволил себе расстегнуть маскхалат и ненадолго снять рукавицы. Потом мне показалось, что с русской стороны кто-то крикнул мне. Приглядевшись, я увидел русского, тоже стоявшего в боевом охранении с винтовкой на плече. Солдат был в шинели с поднятым воротником, руки в карманах. Он смотрел прямо на меня, но в его позе угрозы не было. Слишком уж далеко мы находились друг от друга, чтобы стрелять. Я остановился и стал смотреть на него, раздумывая, не он ли звал меня.
После этого русский солдат поднял вверх руку в знак приветствия, я ответил ему. Воздух был прозрачный, видимость превосходная, но нас разделяло несколько сот метров, и я различал лишь маленькую серую
— Идиот! — выкрикнул лейтенант. — Кто стреляет с такого расстояния? Тут же недолет гарантирован!
— Но, герр лейтенант, это он первым выстрелил, а не я.
— Значит, он еще больший идиот, чем ты, но это никак не может служить тебе утешением. В общем, никакой стрельбы, понял?
— Так точно, герр лейтенант!
Оба вновь побрели к хатам, оставив меня наедине с моим русским коллегой-часовым. Тот все же поднялся, видимо, не желая морозить задницу на снегу. Как мне показалось, он прекрасно понял, в чем было дело, потому что ткнул винтовкой в сторону хат и многозначительно покрутил пальцем у виска, выразив тем самым свое отношение к нашему начальствующему составу. И снова мы, расставив руки, всем своим видом показали, что заливаемся смехом. И тогда я понял: я никогда бы всерьез не направил винтовку на этого русского солдата. Потом он показал, что, дескать, должен идти, и я увидел, как он постепенно исчез из поля зрения. У меня было чувство, что я обрел друга в этой бескрайней заснеженной степи под Сталинградом.
Тем временем пришли сменить и меня. Я был счастлив вновь притулиться к натопленной плите, натянуть на голову одеяло и закрыть глаза. Отчего это жизнь моя полна таких противоречий? Мои товарищи оставили для меня кружку горячего кофе и стали подтрунивать над моими попытками с нескольких сотен метров подстрелить русского, притом из обычной армейской винтовки. Когда я опять стоял на посту, совсем стемнело, только бледная луна мерцала на востоке, и я четко различал то самое взгорье на фоне неба. Я попытался разглядеть русского часового, но так ничего и не увидел — ни единого движения, ни звука, только тишина, оглушающая ночная тишь.
Вскоре мы снова были в пути. Танки Баданова постоянно донимали нас, но тогда мы еще хоть как-то могли противостоять их коварным вылазкам. Однажды утром мы следовали вдоль речки, поросшей по берегам кустарником и мелколесьем, но едва взошло солнце, как мы вновь оказались в чистом поле. Каждый день валил снег, мы перекрасили машины в белый, маскировочный цвет — этому мы научились у русских. На подступах к довольно крупному селу мы внезапно нарвались на парочку советских «Т-34», очевидно, головных машин, экипажи которых явно недооценили обстановку. Завидев, что мы приближаемся, они бросились вон из хат, но не успели они и повернуть башни в нашу сторону, как наши снаряды подожгли их танки.
Село тянулось по обоим берегам узкой речки, сплошь покрытой льдом. Танки переправились через вмерзший в лед понтонный мост, а машины добрались до противоположного берега прямо по льду. В паре десятков метров от реки на возвышении находилась ферма, старая, наверняка еще с дореволюционных пор. Сельхозпостройки были разбросаны по довольно большой территории. Поодаль посреди огромного, но ужасно запущенного парка расположился скудно украшенный серый куб — приземистый двухэтажный особняк. Подъехав ближе, мы увидели, что почти вся штукатурка на фасаде облупилась, обнажив кирпичную кладку. Стены были сплошь испещрены следами от пуль, почти все окна выбиты, а ставни сорваны с петель. Часть крыши провалилась, обгорелые балки уныло чернели на фоне серого неба. Мы объехали дом и расположили машины под деревьями, откуда они были невидимы для воздушной разведки противника, кроме того, это обеспечивало нам хороший обзор прилегающей местности и господствующее положение для отражения возможной контратаки противника.