Скульптор
Шрифт:
— Нет, но только она целиком посвящена скульптурам Микеланджело, вышла за рамки академической монографии и достигла массового читателя.
— Значит, книга разошлась большим тиражом?
— Конечно, до бестселлеров, рейтинг которых составляет «Нью-Йорк таймс», ей далеко. Но по меркам литературы, такого рода тираж действительно можно считать неплохим.
— А какие у вас еще вышли книги?
— Вместе со своим бывшим коллегой из Гарвардского университета я написала предисловие к учебнику искусствоведения, а также время от времени публикую обязательные
— Понятно, — сказала Салливан.
Кэти совсем не понравился ее тон. В этой даме не было ни обаяния Маркхэма, ни его доверительной прямоты. Нет, специальный агент Рейчел Салливан говорила, как прокурор из второсортного криминального сериала, к которым в последнее время так пристрастилась Хильди, — еще одно бездумное развлечение, которое, как она была уверена еще совсем недавно, ее не заставишь смотреть и силой.
— Тем не менее «Спящие в камне», несомненно, является вашей самой главной работой, — продолжала Салливан. — Можно сказать, именно она вывела вас в свет.
— Образно говоря, да.
— Вы требуете от своих студентов обязательного ознакомления с ней?
— Только на одном семинаре на последнем курсе. Да.
Внезапно Кэти внутренне ощетинилась. Ей показалось, что Салливан пыталась заманить ее в ловушку. Она мрачно обвела взглядом салон и остановилась на спидометре. Маркхэм мчался со скоростью восемьдесят миль в час, но рулевое колесо держал так, словно медленно проезжал по пешеходной зоне.
— Когда эта книга вышла в свет?
— Около шести лет назад.
— До или после того, как вы перешли в Браунский университет?
— Незадолго до того.
— Как давно вы стали требовать от своих студентов ознакомления с ней?
— Следующей осенью будет пять лет.
— Мне хотелось бы ненадолго отвлечься, — подчеркнуто сменив тон, продолжила агент Салливан. — Не было ли у вас за этот период — точнее, вообще когда-либо — студента, который казался бы вам странным, говорил или, быть может, даже писал что-либо необычное, выходящее за рамки творческого проникновения в царство искусства… Рисунок, доклад или даже письмо по электронной почте, которое вызвало бы у вас внутреннее беспокойство?
У Кэти в голове закружился калейдоскоп лиц, безымянных, нечетких, расплывчатых. Доктор искусствоведения в ужасе поймала себя на том, что не может вспомнить даже то, как выглядят ее нынешние студенты.
— На ум никто не приходит, — наконец натянуто произнесла она. — Сожалею.
— Ну а в университете? На кафедре? Вам никто никогда не говорил о том, что чувствует угрозу, исходящую от какого-то студента?
— Ничего подобного не припоминаю.
— Вы когда-нибудь чувствовали угрозу, исходящую от ваших коллег в Брауне или Гарварде? Быть может, от человека, который был уволен и затаил обиду на вас?
— Нет, ничего такого не было.
— Ни один студент к вам не приставал? — спросил агент Маркхэм.
Несмотря на содержание вопроса, Кэти нашла в его внезапном подключении к беседе благодатную передышку от назойливых расспросов
— Никто не переходил границу того, что можно назвать невинным заигрыванием? Не было ничего более агрессивного?
Кэти всегда отличалась некоторой робостью, но никогда не была глупой. До Стива она встречалась лишь с несколькими мужчинами и только однажды, в Гарварде, имела более или менее серьезные отношения, но от нее не укрывались волны, исходящие от некоторых студентов. Однако за те двенадцать лет, что Хильди проработала в Браунском университете, лишь у двоих из них хватило смелости пригласить ее на чашку кофе, и оба раза верная супруга Стивена Роджерса ответила вежливым отказом.
«Но с другой стороны, были записки».
— Да, — неуверенно начала Кэти. — Где-то лет пять с половиной тому назад. В начале первого семестра, вскоре после того, как умерла моя мать, я стала получать анонимные записки.
От нее не укрылось, что Маркхэм поймал в зеркале заднего вида взгляд своей напарницы.
— Любовные?.. — уточнила Салливан.
— Не совсем. Сначала это были небольшие цитаты, в одну или две строчки, которые я приняла за попытку поддержки после смерти матери. Затем мне прислали сонет.
— Сонет? — переспросил Маркхэм. — Вы хотите сказать, любовный? Шекспира?
— Нет, не Шекспира, а Микеланджело. — Увидев недоумение агента, Кэти пояснила: — Микеланджело был не только живописцем и скульптором, но и писал стихи, хотя довольно посредственные. Его перу принадлежат сотни стихотворений на очень разные темы. Однако самыми известными среди них являются сонеты, посвященные юноше, которого любил Микеланджело — Томмазо Кавальери. Сонет, который я получила, был написан для него приблизительно в тысяча пятьсот тридцать пятом году. Если не ошибаюсь, не прошло и пары лет со дня начала их дружбы. Микеланджело было под шестьдесят, а Кавальери не исполнилось и двадцати.
— Сколько всего записок вы получили? — спросила Салливан.
— Четыре. Один сонет и три небольшие цитаты, также из стихов Микеланджело. Я находила их где-то раз в две недели на протяжении полутора месяцев, в разное время, в конверте, просунутом под дверь моего кабинета, когда меня не было на месте. Затем записки вдруг перестали приходить. С тех пор я больше ничего не получала.
— Вы сказали, записки были анонимные. Вам удалось выяснить, кто их писал?
— Нет.
— А мысли какие-нибудь были?
— Почерк казался дамским. Поскольку сонеты Микеланджело, посвященные Кавальери, имели гомосексуальную природу, я предположила, что моим почитателем является женщина.
— Сонеты имели гомосексуальную природу? — удивился Маркхэм.
— Да. Уже установлено, что Микеланджело был гомосексуалистом. Единственный вопрос, обсуждающийся в настоящее время в академических кругах, касается исключительно именно такой ориентации.
— Понятно, — сказал Маркхэм. — Позвольте спросить, суть того сонета, который вы получили, тоже имела отношение к неразделенной любви?