Сколько стоит корона
Шрифт:
Глава 31
Мир был черно-красным, цвета растекающейся по земле крови, и пульсировал, как сердце в развороченной груди. Перед глазами в ритме бьющегося пойманной птицей пульса проносились пугающие тени, которые были страшнее самого жуткого ночного кошмара. А вокруг плескалась боль, лизала кожу пламенными языками, вгрызалась в кости, разрывала плоть когтями -- снова и снова без конца.
Сколько времени это продолжалось, Дойл не знал, но постепенно набат немного стих, а каждый оттенок боли стал различаться в отдельности, отчетливо и остро. Кажется, стали слышны голоса -- чужие, гулкие, но слов было не разобрать.
Впрочем, Дойлу не нужны были слова. Эта боль во всем теле, этот жар были слишком надежными приметами, чтобы ждать со стороны каких-нибудь подтверждений. Его кошмар стал явью. Конец истории.
С трудом, не в силах поднять веки, едва шевеля сухими губами, он выговорил:
– - В доки, -- на большее не хватило, но в гаснущем от новой вспышки мучений сознании гремела эта мысль: в доки. Прочь от Эйриха и леди Харроу. Как можно дальше из дворца.
Ответа он не разобрал, хотя вслушивался со всем вниманием. Голос был знакомым -- откуда-то издалека, из снов, после которых просыпаешься в поту. Голос обещал: "Мы поиграем, принц". И от этого обещания даже жар болезни отступал -- таким холодом отдавался каждый слог. "Мы поиграем", -- и левую руку сжали тиски, кнут облизал обнаженную кожу. "Не плачь, принц", -- голос стал укоризненным. Дойл знал, что плакать недостойно, мужчины не плачут, но едва ли мог сдержать льющиеся по щекам слезы.
"Его должны осмотреть лучшие лекари", -- вступил в беседу другой голос. А первый рассмеялся -- он точно знал, что лекари не помогут. Дойл был с ним согласен. Одной частью сознания он понимал, что произошло: чума сжала его в своих объятьях, а эта дама редко отпускает любовников. От этого хотелось не то засмеяться, не то забиться в приступе истерики. Он так быстро взял руководство городом в свои руки, так смело распоряжался, так уверенно выезжал в патрули, словно был не человеком, а посланцем Всевышнего, защищенным от болезней и невзгод. Где теперь его власть? Он не мог владеть даже собственными руками и ногами. И уже не сможет. Из груди вырвался стон, но Дойл не услышал его, оглушенный. Он видел людей, которым удавалось пережить чуму. Видел их гниющие пальцы, черную кожу. Иногда лекарь-мясник догадывался отнять одним ударом ножа, позаимствованного у палача, пару пальцев или всю конечность, и тогда чернота исчезала -- но толку?
"Ты готов к игре, принц?
– - поинтересовался голос, звучание которого отодвинуло назад все мысли о чуме.
– - Ты не испортишь нам забаву?". Тогда Дойл понял, чей это голос -- это голос самой чумы, пусть и похожий на голос короля Остеррада. Чума была рада поиграть с ним, натешиться вдоволь, а потом выплюнуть бесполезный труп.
После этой мысли Дойла накрыла пелена забытья, в котором была только боль -- разнообразная, бессмысленная и выматывающая. За ней наступило блаженство
Пробуждение было резким, отрывистым и очень неприятным -- он проснулся от ощущения, что его протыкают насквозь тупым кинжалом. Вместо крика из горла вырвался низкий хрип, но сознание было практически ясным, а зрение вернулось -- во всяком случае, он смог понять, что лежит в одной из дальних комнат замка, что неподалеку горит камин и что воздух пропитан свежим запахом трав.
Мелькнула тень, и Дойл увидел замотанного в тряпки лекаря с длинным железным прутом, на пять пальцев снизу заляпанным чем-то темным и блестящим.
– - Еще один, милорд, -- невнятно сквозь многослойную повязку сообщил лекарь и занес руку с прутом, но опустить не успел. Его остановил громкий крик откуда-то со стороны:
– - Немедленно прекратите!
Следом донеслось:
– - Леди, вам туда нельзя!
– - и глухой стук тяжелой двери, отозвавшийся в только-только успокоившейся голове новой порцией боли.
– - Не мешайте мне делать свою работу, -- сказал лекарь в сторону.
– - Я не пустила бы вас лечить и лошадь! Вон отсюда, -- теперь Дойл узнал эти интонации, этот легкий перелив и отчетливо слышимое раздражение.
Дверь снова стукнула, и, кажется, комната наполнилась людьми.
– - Леди, вернитесь!
– - это Джил.
– - Его Величество запретили...
– - неразборчиво, кто-то из стражи.
– - Выйдите все!
– - лекарь.
Дойл, пожалуй, был с ним согласен. Как бы велики ни были сейчас его мучения, он не сомневался, что они удвоятся, если он будет знать, что леди Харроу видит его таким.
– - Все, включая вас, почтенный лекарь, -- зашуршала юбка, и леди Харроу подошла ближе -- так, что Дойла смог видеть ее краем глаза.
– - Я привела более надежного. А вы займитесь насаживанием свиней на свой вертел.
Наступила тишина. Кажется, никто не мог понять, что делать, и в другой момент Дойл посмеялся бы над несомненно забавной картиной. Даже не видя половины, он отлично мог представить себе, как гордо вскидывает голову леди Харроу, как топчутся у двери стражники и как растерянно переводит взгляд из стороны в сторону мальчишка Джил. Лекаря он видел -- и тот выглядел не менее забавно с растопыренными руками и круглыми глазами.
Но смеяться совершенно не хотелось. Напротив, короткие мгновения покоя закончились, и все внутренности Дойла как будто сдавила рука великана. Он закашлялся, дернулся и из последних сил повернулся на бок -- его начало рвать черной желчью и неестественно красной кровью.
– - Уйдите все! Прочь!
– - Дойл уже не слышал, кто кому что ответил и какое действие возымел этот приказ. Сознание его покинуло.
Когда он снова очнулся, вокруг было тихо, слышался только чей-то едва различимый шепот. Он прислушался и разобрал:
– - ... снять.
– - Если пустить слишком много, это его ослабит. Если не...
– - Все равно выбор невелик. Еще несколько таких приступов, и его убьет жар.
– - Это звучит как выбор из двух зол.
– - Это всегда выбор из двух зол, одно из которых болезнь, а другое -- лечение.