Склирена
Шрифт:
Голова ее закружилась, и яркие звезды запрыгали перед глазами. Ей показалось, что призрак седого старца вырос пред нею в лунном сиянии. Словно зазвенели какие-то таинственные струны, раздалось вдали дивное пение… все дальше и дальше навстречу этим звукам летела душа Склирены в лучезарную, неведомую даль…
Проснувшись ночью, Евфимия увидела, что занавес палатки откинут, и лунный свет озаряет опустевшее ложе Склирены. Испуганная служанка разбудила людей, и все бросились искать пропавшую.
Лишь на заре нашли ее далеко в лесу; она лежала на траве, посреди лесной поляны, в лихорадочном бреду, в бессознательном
X
Что в ней, в этой песне?.. Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце?..
После нескольких дней болезни, едва начав поправляться, Склирена велела принести себе лютню. Бережно взяла она инструмент в руки и сделала служанкам знак, чтобы они вышли вон.
Оставшись одна, она со страхом глядела на лютню, которая, по-видимому, ничуть не изменилась. Склирена робко прижалась к ней ухом и невольно вздрогнула; струны дрожали и тихо звенели… Она взяла несколько аккордов, и кровь ее оледенела от ужаса: в ее руках, вместо бездушного инструмента, было что-то живое, что-то трепещущее…Невыразимым страданием и болью звенели струны.
Евфимия вошла в комнату.
— Госпожа, — умоляющим голосом сказала она, — оставь лютню; эти стоны рвут душу.
Но Склирена и не хотела играть. Она послушно отдала лютню служанке, и улыбка торжества мелькнула на ее лице: она знала теперь свою силу…
Однажды после полудня Глеба позвали в Жемчужину. Склирена чувствовала себя лучше, но лицо ее было еще бледно.
Она подняла от своей работы взгляд на вошедшего, слегка кивнула головой в ответ на его низкий поклон и снова углубилась в свое занятие. Глеб прошел в угол комнаты и заговорил там с Херимоном.
Стоял знойный летний день, но в раскрытые окна Жемчужины веяло прохладой с моря. С различными работами в руках сидели придворные дамы; рабы и евнухи, скрестив на груди руки, неподвижно стояли, прислонясь к колоннам. Склирена была на другом конце комнаты; она вышивала золотом по шелку. Несколько рабынь сидело на полу вокруг кресла, стараясь предупредить всякое ее желание, поймать каждое движение. Одна, сидящая у самых ног своей госпожи, подавала ей золотые нити; другая — черная как ночь, арапка, со сверкающими белками глаз — обмахивала ее опахалом из павлиньих перьев, прикрепленным на длинной ручке.
Придворные дамы вполголоса беседовали между собой, и только их разговор да несущаяся в окна из сада бесконечная трескотня цикад нарушали тишину.
— Дай мне лютню, — вдруг сказала Склирена, откладывая работу в сторону.
Рабыня поспешила исполнить ее приказание. Она сделала движение рукой, служанки поднялись с мест и отошли на другой конец комнаты.
Она заиграла грустную, заунывную мелодию и запела вполголоса. Слов не было в ее песни, и странною непонятною силой звучал ее голос. Глеб поднял голову, прислушался и, встав, подошел ближе. Она взглянула на него; до сих пор он никогда не слушал ее песен.
— Играй, продолжай, — промолвил он в ответ на ее вопрошающий взор, — ты так хорошо начала… Я не мешаю тебе?
— Нисколько, — отвечала она, — если тебе нравится, то подойди ближе и слушай.
Он сделал несколько шагов и остановился около нее, прислонясь к колонне.
Ободренная столь неожиданно, она громче ударила по струнам и запела.
Глеб
Вдруг одна из струн дрогнула… Склирена остановилась и, побледнев, опустила лютню на колена.
— Как я испугалась, — вымолвила она, — мне показалось, — струна лопнула…
— Нет, струны целы, — проговорил Глеб, — продолжай же… пой еще…
Живая мольба слышалась в его словах.
— Нет, я не могу… это еще слишком утомляет меня, — сказала она и, отдав лютню подошедшей рабыне, снова принялась за работу.
— Завтра игры в ипподроме… — радостная весть эта, как волна, разносится по Константинополю, переходя из уст в уста, и встречается всеобщим ликованием.
Целая толпа собралась на ипподроме; криками восторга приветствует она вестника, явившегося с приказанием натянуть шелковый навес над царскою трибуной. Из конюшен выводят лошадей, чистят сбрую, осматривают колесницы. Кому из любимцев народа, которому из «бессмертных» возниц завтра достанется победа?
До вечера необыкновенное оживление царит на улицах; густая толпа собирается ко времени заката на галереях ипподрома. Слышится громкий говор, горячие споры; у подножия статуй знаменитейших возниц (эниохов) бьются об заклад. Многие решаются ночевать под открытым небом, чтоб успеть занять лучшие места.
Наутро что-то необычное сразу кидается в глаза. Лавки заперты; принарядившаяся, как в большой праздник, толпа валит по улицам, ведущим к ипподрому. С самого раннего утра его мраморные уступы покрыты народом; странные типы и наряды виднеются среди пестрого, разноплеменного сборища: росс, козар, армянин, араб, франк, турок — сошлись сюда с разных концов света. Шум и говор стоят в воздухе.
Среди всего этого оживления пустынно выделяется арена, с узорно насыпанном на ней разноцветным песком, с невысокою террасой, рассекающею ее вдоль и уставленною обелисками и колоннами. Только в обоих концах этой оси ипподрома виднеются кучки людей близ органов, звуки которых заглушаются гулом толпы, да несколько служителей разбрасывают цветы по песку арены.
Нижние уступы стали наполняться представителями партий: справа партии зеленых, слева — голубых. Все они были в одинаковых белых туниках с широкою пурпурною полосой, с зелеными или голубыми перевязями через плечо, с жезлами, украшенными полумесяцем. Иностранные послы со своими свитами появились на назначенных им местах. Солнце ярким светом заливало всю эту пеструю картину; безоблачное небо сияло над нею.
Вдруг все стихло. Шепот пробежал по толпе. Стражи и телохранители, блистая золотыми латами и шлемами, с развевающимися знаменами и хоругвями, спустились на выступ, покоем опоясывающий трибуну императора. Блестящая толпа придворных, сенаторов и патрициев наполнила балконы кафизмы, выступающие над ареной.