Скиталец в полях асфоделей
Шрифт:
– Как бы ты не прятался, Слава, говорить всё равно придётся, – сообщает Тамара, находящаяся от него на расстоянии пяти кресел.
– Не буду я.
– И не надо. Но мы будем встречаться до тех пор, пока ты не сдашься.
– Я могу плести, ты знаешь, – предупреждает Слава.
– Мы поймём.
– Вера точно не врубится, ей вообще все пофигу, она зациклена на себе. Ей бы после рехаба самое то почилить в коммуналке, а не возвращаться в трёшку за МКАДом.
Вера возмущается, но суровая Тамара пресекает любую агрессию.
– Будешь говорить или пропускаешь?
– Иначе
– Не вылечишься. Сдохнешь в морозном подъезде. И ни одна собака не станет тебя будить, потому что не захочет касаться тела, измазанного блевотиной.
– Ободряюще! – Слава вздыхает. – Так и быть, расскажу короткую, но поучительную историю.
И Слава поведал, что ни о чём не жалеет, что бухать – его осознанный выбор. Что родился он тридцать лет назад, и ровно столько уже нет на свете его матери, которую он и угробил, выбираясь на свет. Папа его любил, несмотря ни на что, но тоже слишком рано ушёл. Старшая сестра до сих пор не простила его за мать, и потому с упоением упекла в этот концлагерь. Перебивался и подрабатывал, кем попало, а своё высшее образование давным-давно выкинул на помойку. Как же! И любил, и был любим, но со временем чувства опреснялись и выфильтровывались, так что приходилось просить прощения и нырять в запой.
Они стоят на заднем дворике, прямо у двери кухни, сюда пускают только персонал. Тамара чиркает зажигалкой и подносит пламя, дав Славе прикурить.
– Не такая уж ты и злюка, мать, – поёживаясь, говорит Слава.
– Кури, не болтай. Если заметят, мне такой втык дадут. – Поторапливает она и спрашивает: – Много соврал-то? Неужто, правда, всё у тебя так говёно?
– Приукрасил, не без этого.
– Мать умерла при родах?
Слава кивает, тут он был честен.
– И что же, выйдешь, и заливать по-новой?
Слава пожимает плечами.
А перед сном его допрашивают, как в школе. Выучил ли стих? Если нет, то никакого отбоя.
– Готов, могу, – кивает Слава и начинает читать, без выражения, но оно ни к чему. Кончает: – Но трепещи грядущей кары, страшись смертельного Христа, твои блаженства и кошмары, всё – прах, всё – тлен, всё – суета.
Работник морщится, что-то его смущает, а рядом, на соседней койке, хихикает Фролов. Но спать охота и медбрату; он отпускает Славу и командует отбой.
За стенкой, в соседней палате, кто-то дохает, чуть не задыхается. Другие ворчат – не выспаться. Так здоровый человек кашлять не будет, даже просмоливший всё нутро курильщик мучается поменьше, а этот того и гляди лёгкие выплюнет.
– Раздохался, пёс паршивый, – бурчит пират Фролов и с хрустом чешет затёкшую культю. – Не иначе, как чахотку подхватил.
– Мало что ли болячек? – шепчет в темноте Слава. – Ещё и года не прошло, как от вируса отбивались.
– Разве то был вирус? Не смеши, пацан, то были всё игрушки. Вот я на телеге когда трупы на погост возил, вот тогда была настоящая напасть – испанка называется, слыхивал? Косила всех без разбора, полагал, что не оправлюсь, что тоже сгину.
– Чего ты мелешь, старый? Какая испанка? Когда это было-то?
– Когда
– Пофигу мне на твою ногу, – шепчет Слава.
Фролов будто не слышит и заливистым шёпотом рассказывает:
– Усмиряли этого поганца нацистского Гейдриха, я и несколько чешских ребят. Уморительные парни; помню весельчака Яна, такие байки травил, я животом мучился, никогда в жизни так не хохотал. Когда шарахнуло, у меня ногу-то и оторвало… а-а, паскуда неблагодарная, совсем меня не слушаешь.
– Молчи, старый, башка от тебя трещит.
Начинается очередной приступ кашля у соседа за стенкой, и на него шикают разбуженные обитатели рехаба.
– Если не свинтишь, тоже загнёшься от какой-нибудь заразы, пацан. Не тяни, тут тебе делать нечего, всяк ты не поправишь ни себя, ни мозги свои, потому что балбесина, и взять с тебя нечего.
На утренней прогулке, в шесть тридцать, пока завтрак переваривается и от таблеток не тянет в сон, Слава подгадывает момент. Ровно в ту секунду, когда грузовик с припасами заезжает на территорию реабилитации, когда к нему стекаются работники, чтобы разгрузить коробки, в секунду их отвлечённости и озабоченности – есть ли что в поклаже вкусного и ценного? – тогда он перепрыгивает невысокий забор-рабицу и мчится к изумрудно-коричневому бору.
Слава тяжело дышит и падает на пожухлую выцветшую траву. Прячется за широким стволом дерева и ждёт, когда сзади раздадутся первые крики, когда появятся собаки. Так он представляет себе погоню, такой он видел её в фильмах, но разочарованию нет предела, ведь вокруг шумит лишь тихий бор, шуршат могучие вершины, и где-то, кажется, ухает какая-то птица. Слава уже не торопится; спотыкаясь и матерясь, выбирается к трассе, а там уже далеко не сразу, но всё же ловит попутку. Усталый мужик со стройматериалами в незакрытом багажнике подвозит его к ближайшему населённому пункту.
Славе некуда пойти, во всяком случае, он знает, что его нигде не ждут. Друзей нет, никто из собутыльников не навестил, так что нет причин сомневаться – он один. Назло он явится к тому, кто кашу заварил, кто настоял на его изоляции и принудительном лечении.
Слава Кайгородов входит в одноэтажное здание автобусного вокзала и берёт билет до Мышкина, а там и Коропинск неподалёку, посёлок, где стоит фамильный дом, и куда он волен приехать в любое время.
2. Ошибка блогера.
На подземной парковке освещение тусклое, экономят на лампочках, но не на камерах, торчащих из каждого угла. Напротив новой «инфинити» тормозит чёрный минивэн с тонированными стёклами.
– Чьё корыто? – спрашивает смазливый юнец с причёской-канадкой. На нём серая худи, горло скрывает снуд.
Внутри фургона ещё двое, их одежды тёмные, как у воришек. Один из них отвечает:
– Мурата какой-то мажорчик хотел нагнуть, но Мурат его накрыл, теперь мажорчик торчит бабла. Тачила в доле.