Скинхед

Нечаева Наталья Георгиевна

Далекий шар снова загорелся зеленым, Ваня отошел от окна и прилег. Вот уже неделю — или больше? — он жил в этой комнате совершенно один. Вернее, в камере. Ему так и сказали, что переводят в тюремную больницу. Странно только, что ехать никуда не пришлось. Сначала его везли на каталке по каким-то лестницам, потом на лифте. И все. Он и не знал, что при больницах существуют настоящие камеры. Или это вся больница тюремная?

Вот она, камера. Кровать да стул. Он же стол. Раковина в углу, а за шторкой унитаз. В двери — квадратное окошко, когда оно открывается, видно чье-то лицо, внимательно наблюдающее за обстановкой. Надзиратель, в тюрьме так положено. В камере — ни радио, ни телевизора,

ни газет. Поэтому большую часть времени Ваня спит. Он никогда так много не спал. Не любил. А сейчас и хочет проснуться, да никак. Так и дремлет целыми днями. А может, это и от уколов. Вон ему сколько их колют: четыре раза в день по два шприца. Он не жалуется. Охота побыстрее поправиться. Тогда, наверное, и голова станет ясной, и спать столько не потребуется.

Скорее бы суд — и домой. Противный следователь после того раза, как заставил Ваню подписать какой-то документ, больше не ходит, зато два раза был адвокат. Странный какой-то, перепуганный. Сидит на стуле и все время оглядывается на дверь с окном, будто боится, что Ваня на него сейчас набросится с кулаками. Адвоката зовут Юрий Викторович. Он положен Ване от государства, потому что у матери нет денег заплатить частнику. Так сказал сам адвокат.

Если бы Ваню спросили, он бы ответил, что ему защитник вообще не нужен. Зачем? Если ты не виноват, от кого защищаться? А он следователю сто раз говорил, что не убивал. И докторша Клара Марковна сказала, что на суде разберутся. Конечно, разберутся! Ваня там все честно расскажет и про Бимку, и про то, как студенческий выронил, и что ни разу ударить не успел. Конечно, судья будет спрашивать: а кто же тогда убил? «Если б знал, то сказал бы», — честно ответит Ваня. Он ведь и в самом деле ничего не видал! Прибежал, когда все кончилось. Да и ребята подтвердят. Следователю-то они могли говорить все что угодно, а на суде скажут правду. У скинхедов так положено: своих никогда не подставлять и из любой беды выручать.

Ваня прикрывает глаза. Вызывает в памяти длинный, прикнопленный к стене в организации лист со строгой надписью: «Правила скинхедов». Глаза послушно бегут по знакомым строчкам.

«Настоящий скинхед не должен дружить с инородцами и не должен общаться с ними ни при каких обстоятельствах».

Не то, дальше.

«В любых случаях запрещается помогать инородцу, жалеть его или сочувствовать…»

«Твоя агрессия по отношению к инородцу — твое священное право! Бить, оскорблять, издеваться над инородцем — долг настоящего скинхеда. Помни, ненависть и презрение к инородцу ты должен выказывать ему при каждом удобном случае!»

Правил много, Ваня, конечно, знает их все наизусть, но сейчас почему-то хочется дойти до того, искомого пункта. К тому же вот так, с закрытыми глазами, представляя знакомую стену в организации, он вообще ощущает себя среди своих. И от этой мысли так не хочется отказываться!

— Изучаешь? — хлопает по плечу Костыль. — Правильно! Это — основа нашей жизни.

Вникай и неси знание в массы!

Так, дальше правила, как себя вести. Если встретишь черножопого с русской девушкой… Снова не то, тут и дураку понятно: чурке накостылять, а девушку не трогать! Дальше о необходимости активной деятельности на благо организации — расклейке листовок, распространении литературы, дружбе с братьями по разуму, вернее, по расе. А, вот, кажется дошел.

«Если ты видишь драку, в которой участвуют скинхеды, твой долг — присоединиться к бойцам, не выясняя причин. При любой возможности настоящий скинхед обязан помогать своим, особенно членам своей группы. Помни, ты не просто

солдат, ты мститель! И если кто-то обидел твоего товарища, приди и отомсти. Если понимаешь, что твоих сил недостаточно, собери единомышленников и отомсти! Ни одна обида, причиненная скинхеду, не должна остаться неотмщенной!

Если не хватает сил твоей группы, объединись с другими командами, но отомсти!»

«Ну вот, — Ваня удовлетворенно улыбается, — конечно, свои не дадут меня в обиду! И я против них слова не скажу. Хоть пытайте!»

* * *

Они отпрыгнули друг от друга, расплескав полванны на зеркальный пол, застыли в потрясении: кто?

— Алексей, ты здесь? Открой! — раздался высокий требовательный голос. — Ты там с кем?

— Предки… — скривился побледневший Алик, — раньше приехали. — И заозирался в поисках одежды.

А откуда одежда? В ванную-то прискакали нагишом!

— Не открывай! — вцепилась в него Валюшка, видя, что любимый обматывает бедра полотенцем.

— Ты чё? — покрутил тот пальцем у виска. — Жить, что ли, тут собралась? На, прикройся! — И он подал ей пушистый розовый халат, висевший в углу.

Щелкнула задвижка. Открылась дверь.

— Так.. — На пороге возникла высокая красивая дама. Именно дама. Короткая стрижка, брючный костюм, ярко накрашенные губы. — У нас, оказывается, гости? Молодец, сын. Родители за порог, а ты полный дом шлюх натащил! Да еще и мой халат дал! А ну, милочка! — И дама одним движением сдернула с Валюшиных плеч махровое прикрытие. Халат угнездился в ногах розовой тучкой, дама брезгливо пнула его ногой. — Теперь только на выброс. Спасибо, сын. Откуда? На Московском вокзале подцепил? — Она презрительно оглядела голую девушку, присевшую на край ванны и обхватившую себя руками.

— Это… — сипло выдавил потрясенный Алик, — это… Валя… — И вдруг голосом неожиданно твердым, сорвавшимся в фальцет, задиристо закончил: — Моя невеста!

— Кто? — послышался из-за двери густой мужской бас. — Невеста? — И в проеме возникла еще одна фигура, мужская. Крупное темное пятно без лица, с блесточками очков где-то под самым косяком двери.

Теперь среди троих одетых людей, даже Алика в полотенце вполне можно было считать таковым, Валюта, единственная, сидела совершенно голая, дрожа то ли от холода, то ли от стыда, и наблюдала, как под ее мокрой косой, свисающей к самому полу, собирается лужа воды.

— Так, нечего тут голыми девицами любоваться, — выговорила дама, оттесняя темное пятно от двери. И тоном, выражающим верх ледяного пренебрежения, обратилась к сыну: — Одень… невесту! И проводи до выхода.

Алик снова обернул Валюшку в розовый халат и протащил мимо родителей к себе в комнату. Пока она одевалась, путаясь в рукавах и застежках, он, едва натянувший брюки, как заведенный бубнил:

— Не бойся. Сейчас я им все объясню. Не бойся. Сейчас я им…

— Не надо, — просила Валюша, — я пойду…

— Конечно, пойдешь, милочка, — снова возникла на пороге дама, теперь уже безо всякого стука, — только сумочку свою мне покажи, мало ли что там из моих украшений затерялось…

— Мама! — заорал Алик, увидев, как побледневшая Валюта покорно протягивает свою потрепанную джинсовую сумку. — Мама! Не смей! Это, правда, моя невеста! Я женюсь!

— Ну, сегодня уже, слава богу, не успеешь, — спокойно улыбнулась дама, — ЗАГСы закрыты, а завтра с утра к венерологу пойдешь.

Валюша отшатнулась, будто ее с размаху ударили по лицу, стукнулась спиной об Алика, оттолкнулась и бросилась вон. В коридоре подхватила свои сапожки, разбросанные на полу еще с вечера, и лихорадочно стала крутить дверные задвижки. Одну, другую, вправо, влево — никак!