Скифы
Шрифт:
Аспак слушал и вдруг почувствовал, что рядом с ним едет девушка, черноокая и живая, и никакой не брат.
– И воевали с родами вашими, пока сколоты поняли, что они воюют с женщинами. Пожелали ваши мужи иметь детей от савроматок. И сказали сколоты: будьте нашими женами…
Ветер бросал на глаза Опии волосы. Она резко отбрасывала их, и Аспак видел, какая она нежная, как волнуется ее белая рубаха под распахнутым плащом и какой он, Аспак, большой по сравнению с этой девушкой. Сила бурлила в нем, хотелось показать ее, не сдерживаясь.
Летний ветерок обжигал лицо.
– Мы не поймем ваших женщин, сколоты, так как нет у нас одинаковых с вами обычаев,
Аспак и Опия отстали от свиты и свернули на опушку леса.
Аспаку привиделась в глубине густая чаша, прохладная и манящая. Схватил коня девушки за повод, ударил своего в бока и повлек за собой Опию, не обращая внимания на крики. Так несся он, ломая мелколесье, пока не почувствовал легкость в руке и не заметил, что держит обрывок повода. Разгоряченный, поворотив коня, увидал, что Опия выезжает из лесу и вкладывает меч в ножны. Закипел у молодого сколота, владельца скальпа, гнев на строптивую девчонку; помчался он вдогонку, готовый убить ее, но расстояние не сокращалось, а войско сколотов и савроматов приближалось. Опия направила коня к царице Пате.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
В сердце входит черный страх.
Сердцем водит злая ночь.
Оа! Персов гордые войска!
Будут слезы, будет стон,
Будет плач
В стенах опустевших Суз.
1
И соединились войска сколотов. Устроили жертвоприношение сколотскому мечу.
А вечером царь Иданфирс вернулся в просторный шатер. Отцепил от железного пластинчатого пояса меч, колчан со стрелами и луком, серебряный черпачок для воды. Расстегнул крючки пояса, снял кожаную куртку, усталым движением закатал рукава вышитой красно-зелеными крестиками сорочки. Опустился на кошму посреди шатра. Приказал никого не впускать. Сегодня он устал. И не так из-за тряски в седле, как из-за напряжения, неудовлетворенности. Сегодняшняя жертва богам не удалась, сколько бы овечьей и лошадиной крови ни пролилось на боевой меч. Кровь не та… Разве такой жертвы жаждут Папай и Апи, воинственный Фагимасад от своих детей? Беззащитные твари освятили сегодня меч, а враг продолжает наступать на пятки. Но еще не время! Надо протащить персов по болотам невров, тогда они созреют, чтобы посдирать с их голов кожу и выцедить из жадных глоток кровь. Нет, боги не прогневаются, не оставят его и сколотов. Ведь Иданфирс всегда соблюдал обычаи предков.
…Мимо шатра, в котором отдыхал Иданфирс, проезжал Скопасис. Неодобрительно смотрел он на шатры, окружавшие большую царскую повозку. Вон сколько слуг развел Иданфирс! Тут и конюх и оружейник, повар и виночерпий, пастухи и охрана.
Еще жен бы взял с собой!
Скопасис чувствовал себя легким, необремененным. Из слуг на войну взял только оружейника Аспака. На войне все лишнее – обуза.
А вот та войлочная палатка поменьше. В ней царь Иданфирс хранит реликвии сколотов, ниспосланные когда-то богами: золотой плужок,
Скопасис остановил коня, прислушался. Надвигались сумерки, тихо на царской стоянке. Поодаль вокруг костров сколоты подремывают у огня.
Скопасис слез с коня. Тихо ступая, приблизился к маленькой палатке. Откинул полог, но ничего не разглядел. Сердце учащенно бьется. Чего он боится? Кары богов? Но какая-то сила подталкивала, и он нырнул под полог. Ощупал землю. Что-то обожгло руку, и он отдернул ее, сел на землю. Убраться отсюда поскорее! Но та же сила заставила снова протянуть руку к обжигающему золоту. Это был золотой топорик. Скопасис зажал его в руке и теперь только понял, что металл не горяч, а холоден…
Он сунул в кожаный мешок и топорик, и маленькое ярмо, и плужок, и рог. Озираясь, выбрался из палатки, поехал прочь в темноту. Бросил поводья. Взвешивал в руке мешок, запустил туда руку и гладил золото, грел горячими пальцами. Золото не жгло.
Радость поднималась в нем. Вокруг ни души, и Скопасис рассмеялся, подбросил мешок, поймал его, закинул за спину. Ударил коня в бока. На поляне луна осветила царя катиаров, разгоряченное лицо, долговязую фигуру. Он самый сильный среди сколотов! Священные реликвии льнут к его рукам. И Папай, и Апи, и Табити, и Фагимасад благоволят к нему – Скопасису!
К рассвету Скопасис вернулся в лагерь. Смело, не таясь, подъехал к стоянке Иданфирса, зашел в маленькую палатку, бережно вынул из мешка золотые реликвии, положил их на место.
В шатрах зашевелились сонные слуги.
А днем сколоты вступили в край меланхленов, живущих по обе стороны Танаиса.
Выходили за земляные валы старейшины меланхленов в черных длиннополых одеждах. И царь Иданфирс говорил им:
– Не захотели присоединиться к нам, как советовали мы! Надеялись, перс не достигнет ваших хижин. Пока не поздно – присоединяйтесь. Завтра персы будут стоять на этих валах.
Выкрикивали старейшины вдогонку Иданфирсу. Поглядывали на широкие лесные просеки, оставленные сколотами; и ужас овладевал ими и гнал темные фигуры к хижинам. Но издали нарастал, все сильнее слышался треск деревьев – то продирались сквозь чашу страшные персы, и оставляли меланхлены селения и плетенные из веток, обмазанные глиной жилища, угоняли стада, забирали все, что можно.
Встревожили сколоты и племя андрофагов в их лесных землянках-норах. Глухим ворчаньем встретили андрофаги соседей. Волчьим блеском загорались глаза.
– Перс, перс! – кричали сколоты, размахивая топорами. И андрофаги с проклятьем вылезали из землянок, складывали шкуры на своих немногочисленных лошадей и гнали их в глубь леса.
Теперь Диамант и Теодор оставили свою телегу, пересели на лошадей. Тяжело было расставаться Теодору со своим добром, но здравый рассудок взял верх. Телега цеплялась за сломанные деревья и кусты, застревала в грязи – греки едва успевали за войском.
– Сначала я беспокоился, как бы продать побольше оружия сколотам, дальше – как удобнее уложить выменянные шкуры и мешки шерсти. Потом я мучился, что выбросить. Теперь я думаю: как добраться живым домой, хотя бы в одном хитоне, – печально говорил Теодор. Он похудел, от брюха и следа не осталось.