Скифы
Шрифт:
– Я не знаю, – ответил он осевшим голосом, – кто вам нужен…
– Да ты и нужен, – сказал второй. – Дай закурить, очкарик!
Это было нелепо, как если бы в это время ночи спросили, как пройти в библиотеку, но Крылов ответил по заученному ритуалу:
– Не курю…
Двое неспешно зашли с боков и чуть со спины, отрезая путь к отступлению. Второй, который просил закурить, сказал по одной из ветвей сценария:
– Ах, не куришь?.. Здоровье бережешь?.. Нас, курящих, за людей не считаешь?.. Ну так мы и тебе щас здоровье попортим…
Крылов
– За что? – вскрикнул он беспомощно.
Двое ухватили его за руки. Он пытался повиснуть, упасть, но у них оказались не руки, а подъемные краны, удержали, а третий без размаха, но очень сильно ударил в лицо, хмыкнул и начал деловито и умело наносить сильные удары в живот, голову, в грудь, бил по ребрам, снова сильно и безжалостно бил в лицо.
Сперва во рту был соленый привкус от разбитых губ, потом Крылов ощутил, как теплая струйка потекла изо рта по подбородку. Он все пытался повиснуть, дергался из стороны в сторону, мотал головой, из-за чего удары иной раз получались смазанные.
Ему все сильнее выворачивали руки в суставах, связки трещали. Он выгибался уже и от боли в предплечьях, как вдруг тот, что держал слева, выругался, его пальцы перестали впиваться в плечо.
– Черт, он забрызгал меня кровью!
Крылов обвис на одну сторону, кулак рассек воздух над его головой и остановился. Если бы у него была прическа, как у Откина, то лишился бы скальпа.
Он ударился о землю, и тогда все четверо начали пинать его ногами. Нет, не просто пинать, а бить умело, холодно, профессионально. Он перевернулся на спину, укрывая почки, поджал как мог колени к груди и согнул руки, принял внутриутробное положение эмбриона…
– Опытный, – определил один.
– Значит, били уже!
– Тогда добавим еще…
Над ним раздавалось тяжелое хаканье. Он в полубеспамятстве пытался ерзать спиной по асфальту, хоть как-то смягчая удары, потом с особенно сильным ударом обрушилось небо, наступила тьма…
Небо качалось, подрагивало, звезды расслаивались, тьма обрушивалась, как падающее дерево. Иногда вместо звезд начинали бешено вращаться галактики, похожие на огненные шутихи, вспыхивали фейерверки…
Когда снова очнулся, в голове грохотал камнепад. Сознание снова отключилось, перед глазами стало совсем темно, но грохот не обрывался, значит – он не в полной отключке.
По всему телу стегнула боль. Он шелохнулся, боль пронзила живот. Закашлялся, изо рта вылетел сгусток, повис на подбородке. Соленая слюна вытекала густая. Он с трудом поднял руку, тяжелую и с распухшими пальцами, с трудом вытер лицо, охнул.
Оперся обеими руками, попытался оторвать тяжелое тело от земли. Боль стегнула так, что вскрикнул. Руки подломились,
Он чувствовал, что за время попыток встать сознание терял по крайней мере трижды. Мир пуст, он некоторое время еще надеялся, кто кто-то выйдет, хотя бы собачники, но, видать, отгуляли и собачники, здесь рабочий район, либо ложатся рано… либо вовсе не ложатся.
С нечеловеческими усилиями дополз до скамейки, ухватился обеими руками. Боль в ребрах стала острой, словно в бока тыкают ножами. В висках заломило, с такой силой стиснул челюсти. Начал поднимать непослушное, тяжелое, как асфальтовый каток, тело, в глазах снова стало темно, а изо рта побежала кровь.
Потом в сознании был провал, а когда пришел в себя, он уже стоял возле двери подъезда. Как он одолел эти четыре шага от лавки – не помнил. Разбитые, переломанные, расплющенные пальцы не гнулись, он достал магнитный ключ с десятой попытки.
Пискнуло, он едва не заплакал от усилий оттянуть на себя дверь. Шел, держась за стену, там оставались кровавые отпечатки ладоней. Лифт заурчал, опустился, а когда двери распахнулись, от его ладоней снова остались такие же яркие следы: кровь все еще сочилась из порезов и ссадин.
На лестничной площадке, где обычно эти дебильчики затевают игры, на этот раз тихо, хоть и нагажено втрое больше обычного. Он потащился прямо через блевотину, подошвы от пола не отрывались, сумел отомкнуть дверь, ввалился, услышал, как сзади защелкнулся замок, и дальше ничего не помнил.
Из забытья вырвал пронзительный телефонный звонок. В голове грохот стал тише, зато все тело мучительно стонало, в теле что-то вздувалось, ломалось, рвалось. Он попытался нащупать трубку. Пальцы бессильно поскребли гладкое. Один глаз ничего не видел, вторым рассмотрел сквозь узкую щель, что лежит щекой на полу.
Телефон продолжал звонить совсем близко. Боль дергала по руке, ему казалось, что она попала под гусеницу трактора. Вслепую поднял руку, что-то зацепил, загрохотало. Трубка ударилась о пол. Он услышал едва слышный голос:
– Алло!.. Алло!.. Костя, это ты?.. Алло, ни фига не слышно!
Он судорожно искал трубку, нащупал с третьей попытки, кое-как сумел поднести к уху. Взвыл от боли, ухо разорвано, распухло как грелка.
– Алло?
– Здравствуйте, – послышался после паузы озадаченный голос Черного Принца. – Могу я поговорить с Крыловым?
– Это я, – прохрипел Крылов. – На меня напали…
Трубка выскользнула из рук. Черное забытье нахлынуло, как гнилая вода. Он плыл, тонул, задыхался, пытался вынырнуть, затхлая вода лилась в горло, в легкие, раздувала его всего.
Надолго он очнулся уже от резкого запаха. Вокруг мелькали люди в белом, пахло больницей. Его кололи, на лице была кислородная маска. Когда он попробовал двинуть головой, маску тут же сняли. В поле зрения появилось равнодушное лицо немолодого мужчины, а с другой стороны послышался взволнованный голос: