Скиф

Ботвинник Иван Парфенович

Возмужав, царевич вернулся на родину и обвинил мать и отчима в отравлении его отца и в незаконном захвате власти. Дворцовая стража заколола царицу и ее возлюбленного, а народ провозгласил юного Митридата царем.

При коронации Митридат-Ахеменид принял имя Евпатора, что означало: рожден благородным отцом. За три десятилетия Митридат Евпатор сумел превратить Понтийское царство в первую державу Азии. Народы гор — колхи, иберы, албаны, далекие окраины Понта, Боспорское царство с городами Пантикапей, Тиритака, Нимфей, греческие приморские полисы — Херсонес, Ольвия

подчинились его власти. Под его руку отошла почти вся Малая Азия. Многочисленно и многоязычно было его войско: фракийцы, скифы, савроматы, бастарны, колхи, иберы, албаны. Колхидская сатрапия в полном достатке обеспечивала царский флот льном, пенькой, смолой, воском и строевым лесом.

«Наш царь — самый могущественный человек, которого вселенная выдвинула после Александра Македонского…» — с восторгом думал о нем Филипп.

Он уже третий год стоял на страже в дворцовом саду, только один раз ему посчастливилось увидеть близко своего кумира.

Митридат подошел незаметно. Он был высок, худощав, мускулист и гибок, как настоящий воин-кочевник. Седые волосы никак не вязались с горящими глазами и стремительностью движений.

— Ты недавно в отряде? — горящие глаза в упор уставились на молодого воина.

— Да, государь!

— Твое имя?

— Филипп, сын Агенора, государь.

— Ты чисто говоришь по-гречески, ты не скиф. Почему же ты служишь в скифском отряде?

— Государь, я сын скифской женщины.

— А, сын Тамор! — Глаза Митридата игриво сощурились. — За тебя просил Армелай. Можешь гордиться. Твоя мать победила всех моих полководцев. Вся военная добыча достается ей. — Митридат расхохотался. — Не думай, что я издеваюсь над беднягами. Я тоже делил их участь…

Видя недоумение на лице юноши, он милостиво пояснил:

— Спроси у матери, откуда у нее диадема, сияющая семижды семью сапфирами.

Филипп опустил ресницы.

— Ты гордый мальчик, — насмешливо продолжал царь, — но почему ты сын Агенора, а не Люция? Или Люций только кормит и одевает Тамор, а жизнью ты обязан другому? Кто же ты, скиф или эллин?

— Я скиф, государь. Но мне дорога и Эллада.

Ответ понравился Митридату. Он улыбнулся.

— Ты гордый мальчик, — повторил царь. — Я не забуду тебя.

В тот же вечер, оставшись наедине с матерью, Филипп спросил:

— Откуда у тебя диадема с сапфирами?

Тамор пожала плечами.

— Тебя любил Митридат?

— Так он еще и похвастал?! — возмутилась скифянка.

— Мама, расскажи мне все.

— Грубый солдат, грубый и необузданный. Я под утро выгнала его.

Филипп недоверчиво посмотрел на мать. Тамор редко лгала. К тому же он знал ее нрав. Но выгнать самого Митридата!..

— Ты выгнала царя?

— Если человек приходит ко мне в темноте, закутанный, как араб, и говорит, что он приезжий перс, плененный моей красотой, я не обязана догадываться, что он — царь… Я выгнала его! — повторила она с гордостью.

IX

Филиппу минуло двадцать лет. Через год он уже будет зрелым мужем. Юноша стал серьезней, по вечерам оставался дома, в кругу друзей

Люция — римлян, которые бежали на этот раз от гнева Суллы… Изгнание примирило знатного патриция и его бывших противников — плебеев-марианцев. Ненависть к узурпатору объединила всех. Люций не мог без содрогания слышать имя Суллы.

— Он хуже Мария! Рим залит кровью квиритов! Насилием еще никто не доказывал свою правоту!

Новые друзья с восторгом внимали вольнолюбивому философу.

— Тирания не спасет Рим! — мрачно ронял Марк Флавий, пожилой всадник, бывший военный трибун Мария. — И раньше, в минуты опасности, Сенат избирал из своей среды диктатора, но ведь этот чесоточный дрыгун засел пожизненно…

Гости посмеивались.

— Я видел Суллу, когда он еще у славного Мария квестором служил, — продолжал Флавий. — Сидит на военном совете, заложив ногу на ногу, а нога дрыгается, дрыгается — вши у него под коленом…

Смех переходил в хохот.

— Не пойму я, — оглядывая повеселевших друзей, спрашивал молодой центурион Минуций, — чем же пожизненный диктатор отличается от восточного царька-деспота, а его сенаторы — от сатрапов?!

— Никакие победы не спасут народ, который потерял свободу и чувство чести! — бледнел от гнева Люций. — Квириты стали рабами нахлебника гетеры…

Центурион удивленно переспрашивал:

— Жена Суллы гетера?!

— Да, первая жена… Теперь он женился на девушке из хорошей семьи. А первая была лет на тридцать старше Суллы и бурно, не без выгоды провела свою молодость. Немалое состояние оставила дрыгуну… Надо думать, помог он старушке вовремя добраться до кладбища.

Минуций присвистывал от удивления:

— Ну и научит же он квиритов нравственности!

— Не смешно! — возмущался Люций. — Мерзко это! От меча Суллы гибнут равно и патриций, и плебей. Не раб, не варвар, а такой же квирит, как он сам. Можно ли квириту убивать квирита?

— А варвара можно?! — ввязался однажды в разговор Филипп. — Молодец Сулла, что проучил вас всех…

— Мальчик, это не твое дело! — с несвойственной ему резкостью выкрикнул Люций.

— Нет, мое! — вспыхнул юноша.

Увидев, однако, как болезненно передернулось лицо отчима, он пожалел о своей неуместной вспышке. Не всегда можно говорить то, о чем думаешь, даже самым близким! Филипп неслышно покинул библиотеку.

Голоса гостей постепенно затихли. Когда все разошлись, Люций виновато позвал пасынка.

— Хочешь, поужинаем вместе? Мать вернется не скоро.

Филипп с радостью согласился, но за столом не удержался, заметил:

— Твои друзья сами не знают, чего хотят!

— А ты знаешь? — спросил Люций.

— Да, знаю. И удивляюсь тебе, отец: ты прожил много лет в Аттике, знаешь эллинских художников и мудрецов лучше, чем любой эллин, но тебе всего дороже полуварварский Рим!

— Odi et amo! (Люблю и ненавижу!) — Люций улыбнулся. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я способен на ненависть. Бесстрастие — основа истинного счастья. Ты богат, если тебе ничего не надо. Счастлив, если ничего не жаждешь. Сыт, если смирил голод.