Сказки
Шрифт:
Чего-чего не перевидишь ночью-то… охо, хо… Пес долго и сладко зевнул и по пути щелкнул муху. Поспать бы. Закрыл глаза, и представилась псу светлая ночь.
Над воротами стоит круглый месяц – лапой достать можно. Страшно. Ворота желтые.
И вдруг из подворотни высунулись три волчьих головы, облизнулись и спрятались. «Беда», – думает пес, хочет завыть и не может. Потом три головы над воротами поднялись, облизнулись и спрятались. «Пропаду», – думает пес. Медленно отворились ворота, и вошли три жулика с волчьими головами. Прошлись кругом по двору и начали все воровать. – Украдем телегу, – сказали жулики,
ТОПОР
Пошел топор по дрова. Постукивает по горелым пням, посмеивается: – Моя воля: хочу – зарублю, хочу – мимо пройду, я здесь хозяин.
А в лесу березка росла, веселенькая, кудрявая, старым деревьям на радость. И звали ее Люлинькой. Увидал топор березку и стал куражиться: – Кудрявая, я тебе покудрявлю, начну рубить, только щепки полетят… Испугалась березка. – Не руби меня, топор, мне больно будет. – А ну-ка, поплачь! Золотыми слезками заплакала березка, веточки опустила. – Меня дождик в невесты сватал, мне жить хочется.
Захохотал железный топор, наскочил на березку, – только белые щепки полетели.
Заугрюмились деревья, и пошло шептать про злое дело по всему лесу темному, вплоть до калинового моста.
Срубил топор, повалилась березка и, как была, легла, кудрявая, в зеленую траву, в цветы голубые. Ухватил ее топор, домой поволок. А идти топору через калиновый мост. Мост ему и говорит: – Ты это зачем в лесу озорничаешь, сестер моих рубишь? – Молчи, дурак, – огрызнулся топор, – рассержусь и тебя зарублю.
Не пожалел спины, крякнул, и сломался калиновый мост. Топор шлепнулся в воду и потонул. А березка Люлинька поплыла по реке в океан-море.
ВОРОБЕЙ
На кусту сидели серые воробьи и спорили – кто из зверей страшнее.
А спорили они для того, чтобы можно было погромче кричать и суетиться. Не может воробей спокойно сидеть: одолевает его тоска.
– Нет страшнее рыжего кота, – сказал кривой воробей, которого царапнул раз кот в прошлом году лапой.
– Мальчишки много хуже, – ответила воробьиха, – постоянно яйца воруют.
– Я уж на них жаловалась, – пискнула другая, – быку Семену, обещался пободать.
– Что мальчишки, – крикнул худой воробей, – от них улетишь, а вот коршуну только попадись на язык, беда как его боюсь! – и принялся воробей чистить нос о сучок.
– А я никого не боюсь, – вдруг чирикнул совсем еще молодой воробьеныш, – ни кота, ни мальчишек. И коршуна не боюсь, я сам всех съем.
И пока он так говорил, большая птица низко пролетела над кустом и громко вскрикнула.
Воробьи, как горох, попадали, и кто улетел, а кто притулился, храбрый же воробьеныш,
В конце норы, в пещерке, спал, свернувшись, старый пестрый хомяк. Под носом лежали у него кучка наворованного зерна и мышиные лапки, а позади висела зимняя, теплая шуба. «Попался, – подумал воробьеныш, – я погиб…»
И зная, что если не он, так его съедят, распушился и, подскочив, клюнул хомяка в нос.
– Что это щекочет? – сказал хомяк, приоткрыв один глаз, и зевнул. – А, это ты. Голодно, видно, тебе, малый, на – поклюй зернышек.
Воробьенышу стало очень стыдно, он скосил черные свои глаза и принялся жаловаться, что хочет его пожрать черный коршун.
– Гм, – сказал хомяк, – ах он, разбойник! Ну, да идем, он мне кум, вместе мышей ловить, – и полез вперед из норы, а воробьеныш, прыгая позади, думал, какой он, воробьеныш, маленький и несчастный, и не надо бы ему было совсем храбриться. – Иди-ка сюда, иди, – строго сказал хомяк, вылезая на волю.
Высунул воробьеныш вертлявую головку из норы и обмер: перед ним на двух лапах сидела черная птица, открыв рот. Воробьеныш зажмурился и упал, думая, что он уже проглочен. А черная птица весело каркнула, и все воробьи кругом нее попадали на спины от смеха – то был не коршун, а старая тетка ворона…
– Что, похвальбишка, – сказал хомяк воробьенышу, – надо бы тебя посечь, ну да ладно, поди принеси шубу да зерен побольше.
Надел хомяк шубу, сел и принялся песенки насвистывать, а воробьи да вороны плясали перед норой на полянке.
А воробьеныш ушел от них в густую траву и со стыда да досады грыз когти, по дурной привычке.
ЖАР-ПТИЦА
У царевны Марьяны была нянька Дарья.
Пошла Дарья на базар, купила кенареечную птичку и повесила на окно. Царевна Марьяна в кровати лежит и спрашивает: – Нянька, а как птицу зовут? – Кенареечная. – А почему? – Потому что конопляное семя ест. – А где ее дом? – На солнышке. – А зачем она ко мне прилетела? – Чтобы тебе песни петь, чтобы ты не плакала. – А если заплачу? – Птичка хвостом тряхнет и улетит.
Жалко стало царевне с птичкой расстаться, глаза Марьяна потерла и заплакала. А птичка хвостом тряхнула, открыла клетку, шмыг за окно и улетела. Принялась Дарья царевне Марьяне глаза фартуком вытирать и говорит: – Не плачь, я сбегаю, великана Веньку позову, он птичку нам поймает. Пришел высокий великан Венька, о четырех глазах – два глаза видно, а два не видно. Постоял Венька и говорит: – Я есть хочу.
Принесла ему Дарья горшок каши. Великан кашу съел и горшок съел, нашел нянькины башмаки и башмаки съел – такой был голодный, – рот вытер и убежал.
Прибегает великан в Марьянин сад, а в саду на яблоне кенареечная птичка сидит и клюет красные яблоки. Великан и думает: что ему сначала схватить – яблоко или птичку? И пока думал, явился лютый медведь и говорит: – Ты зачем кенареечную птицу ловишь? Я тебя съем.
И стал медведь лапой землю скрести. Великан испугался, сел на дом и ноги поджал, а птичка шмыг в кусты и улетела за озеро.
Огорчился великан и принялся думать, как ему медведя перехитрить; придумал, – нарочно испугался и закричал: – Ой, рыжий бык бежит, ой, боюсь!