Сказки для горчичников
Шрифт:
— Зербина и впрямь так хороша, как вы говорите? — спросил Альберик.
— Совершенство! — вздохнул хозяин харчевни.
— Тогда дайте вместо ветчины хороший кусок говядины, а вместо пива — бутылку доброго органдского вина. А потом я вас попрошу показать мне дорогу в лес.
— Бедный юноша! — воскликнул хозяин. — Вы не вернетесь оттуда живым! Никто никогда не возвращался из леса!
— Принесите мне вина и мяса, — ответил Альберик.
Плотно позавтракав и набравшись сил, он, в сопровождении хозяина харчевни, отправился к лесу. Здесь он вскочил на лошадь и на прощание попросил своего нового друга приглядеть за тушей кабана.
— Если же
И он ускакал, а хозяин харчевни махал ему вслед, горестно вздыхая.
Вскоре Альберик уже ехал по лесу, все вперед и вперед, по еле заметной тропе. Но деревья росли столь густо, что он мало-помалу заблудился в чащобе. Внезапно странный звук остановил его у бурелома. Сквозь шорох листвы доносились вздохи и всхлипы. Он объехал бурелом и увидел мальчишку, сидящего на земле, должно быть, пажа, в маленькой шапочке и гремя перьями, в коротком плаще белого шелка, подбитом горностаем, и в разноцветных чулках: один — желтый с черным, а другой — черный с фиолетовым. Все это было в грязи и в пыли. «Он, видно, тоже печалится о принцессе», — подумал Альберик и спросил:
— Что случилось, дружок?
— Случилось такое, что я не знаю, как быть, — шмыгнул носом юный паж. — Я покинул замок без позволения, а теперь не смею вернуться. Герцог уже целых два дня ждет меня, я один из пажей в его свите, — представляете, как меня накажут? Да к тому же его дочь, прекрасная принцесса, в плену у чудовища, и ее ждет верная смерть, ведь спасти ее некому.
— Мне это известно, — ответил Альберик, — но ты-то как здесь оказался?
— Я оказался здесь, потому что я трус! — вскричал мальчик, глотая слезы. — Как все пажи во дворце, я очень любил Зербину, а мне казалось, что любить — это значит быть смелым.
Так я думал, когда позавчера удрал из дворца, никому не сказав ни слова. Но чудовище как взревело — я и бросился куда глаза глядят, лишь бы уцелеть! Я так бежал, что потерял коня, и теперь еле держусь на ногах. Боже мой, — он снова вздохнул, — вот уже второй день, как меня нет во дворце! Не миновать мне темницы, это уж точно, а прекрасная Зербина погибнет!
— Не реви попусту, — сказал Альберик, — лучше покажи мне дорогу.
— Какую дорогу? — испугался паж.
— Ту, что ведет к чудовищу, — ответил Альберик.
— Оно же вас спалит, как трут!
— А вот это уж мое дело, не беспокойся.
— Я бы и рад вас отвести, да ведь оба пропадем!
— А все-таки пошли, — сказал Альберик.
В это время бедная матушка Батильда горевала, так и не дождавшись возвращения Альберика с охоты. Поначалу она беспокоилась не больше, чем всегда, когда сыновья запаздывали к ужину. Но прошла ночь, и прошло утро следующего дня, а сын все не возвращался, и она, не выдержав, отправилась к большому колодцу перед домом Альберика взглянуть на цвет воды. Вода помутнела, но, к счастью, немного. Матушка Батильда подумала, что у Альберика, видимо что-то не ладится на охоте, поскольку, рассудила она, если бы он был ранен, вода была бы мутнее. Прошло еще несколько часов. Батильда вернулась к колодцу. Вода посерела. А пока она вглядывалась в колодец, там становилось все темнее и темнее и, наконец, стало черным-черно.
Тогда она побежала так быстро, как ей позволили старые ноги, к дому Ульрика и позвала среднего сына.
Ульрик тем временем укладывал дрова на зиму, а его младший брат ему помогал.
— С Альбериком беда, — сказала Батильда, — в его колодце вода, как чернила, твоему брату угрожает смерть… Господи, —
Ульрик, души не чаявший в старшем брате, не заставил матушку Батильду повторять дважды, вскочил на коня и поскакал на помощь Альберику. Он знал, что брат охотится в Мальвазийском лесу и надеялся отыскать его след по волосам из хвоста альбериковой лошади: хвост был такой длинный и густой, что, когда лошадь скакала по лесу, волоски всегда застревали в колючих кустах терновника.
И впрямь, когда Ульрик въехал в лес, ему стали время от времени попадаться серебристые волоски, зацепившиеся за кустарник. И он двинулся по следу брата — от волоска к волоску, от ветви к ветви, пока не исчез за деревьями, и вскоре старая Батильда и юный Людовик перестали слышать стук копыт его коня.
Теперь матушка Батильда забеспокоилась не только о старшем сыне Альберике, но и о среднем, Ульрике. Она упрекала себя за то, что послала его в лес. А вдруг и с ним что-нибудь случится? Людовик пытался утешить ее, но тщетно. И они вдвоем стали следить за цветом воды в колодцах братьев: Людовик — в колодце Альберика, а Батильда — в колодце Ульрика.
— Мама, — вдруг закричал Людовик, — мама, вода совсем черная! Я никогда не видел такой черной воды! Она бурлит, она ходит ходуном, словно кипит! Боже мой, а шум-то какой!.. Мама, да что же это происходит? Она светлеет!.. Она стала чистой как прежде! Прозрачной, как хрусталь!.. Прозрачной!.. Прозрачной!.. — кричал он, танцуя от радости.
А мать отвечала, склонившись над колодцем среднего сына:
— Но вода Ульрика потемнела!
И теперь они оба застыли над колодцем Ульрика. К вечеру вода в нем стала чернеть с угрожающей быстротой, и Батильда только причитала:
— Она сереет!.. Чернеет!.. Пресвятая Дева Мария, Ульрику грозит смерть!.. О, горе, зачем я так стара!.. Зачем ноги не слушаются меня!..
Людовик же, не сказав ни слова, уже вскочил на своего маленького пони и во весь опор помчался к лесу.
Увидев это, бедная старая Батильда зарыдала еще горестней. Всю ночь она не отходила от колодца Ульрика, но каждые пять минут заглядывала со свечой в маленький колодец Людовика, чтобы и в нем проверить цвет воды. Попоэтому она не заметила, что происходило в это время в колодце Альберика: а вода в нем оставалась прозрачной совсем недолго, — вскоре она снова помутнела, а затем стала чернеть прямо на глазах.
Ты уже, наверно, догадался, почему так случилось: той порой в Органдском лесу Альберик и паж подходили все ближе и ближе к чудовищу, все ближе к неминуемой гибели.
Впрочем, едва напуганный паж вновь услышал рев, раздавшийся из-за деревьев, он удрал со всех ног, и Альберик остался один. Теперь он пробирался сквозь сумрачную непроходимую чащобу, прямо на зловещие раскаты рева чудовища, и вот, наконец, выбрался на поляну, посреди которой стояло дерево, а рядом стоял Страх-о-семи-головах. Он был похож на мальчишку, который злится оттого, что ему перечат. И только семь тигриных голов раскачивались на длинных шеях, одни поднимались, другие опускались, ни на миг не останавливаясь, — это было так жутко! — и все головы говорили, перебивая друг друга, одна начинала фразу, другая ее кончала — просто в ушах звенело. А напротив, шагах в двадцати, привязанная к огромному дубу, стояла девушка и смотрела на чудище спокойно и равнодушно. Была она так хороша, что Альберик тут же влюбился без памяти и дал себе клятву, либо сласти ее и обручиться с ней, либо погибнуть.