Шрифт:
I
Все ладилось у Петра Терентьевича Бахрушина, и казалось, неоткуда было ждать даже самого малого облачка, которое могло бы омрачить это ясное утро.
После объезда полей и участков, довольный увиденным, он пребывал в самом разотличном настроении. Яровые пошли в такой рост, что хоть не уходи с поля. Коровы, несмотря на жару, не сбавляли удоя. Наконец прибыли долгожданные двадцать четыре тонны кровельного железа. Солнышко и то словно подмигивало в этот день удачливому председателю.
Разнуздав
Музыка - добрая спутница Петра Терентьевича. И в нелегкие годы своей жизни он обращался к ней со своими раздумьями.
Человек сердечный и тонкий, Бахрушин огрублял себя, точно стесняясь показать людям свой мир чувств и переживаний. Не всегда удобно седеющему человеку, да еще занимающему видное положение, восторгаться чарующей мелодией, которая, смолкнув, все еще продолжает звучать где-то в забеленной временем голове.
Дослушав "Танец маленьких лебедей", выключив репродуктор, Петр Терентьевич подошел к письменному столу и увидел под старинной гирькой продолговатый белый конверт, оклеенный иностранными марками.
– Сашунька!
– позвал он секретаря-машинистку.
– Где ты?
Вошла худенькая белокурая девушка в легком маркизетовом сарафанчике.
– Я тут, Петр Терентьевич. Сводку перепечатываю.
– Оказывается, письмо какое-то пришло, а ты хоть бы что...
– Так я же не хотела мешать... из "Лебединого" ведь передавали...
Петр Терентьевич посмотрел на девушку и с напускным безразличием сказал:
– Неужели из "Лебединого"?.. А я как-то мимо ушей пропустил.
– Да ладно уж, Петр Терентьевич, - улыбнулась девушка.
– Лебедята-то все еще, наверно, у вас перед глазами скачут.
– Может быть. Только теперь время служебное. А мы с тобой люди солидные. Так или нет?
– Наверно. Особенно я.
Бахрушин расхохотался.
– Откуда письмо, Сашуня?
– Из Америки, Петр Терентьевич.
– Из какой Америки?
– Из Нью-Йорка, Петр Терентьевич. Вот. Тут написано.
Бахрушин надел очки, прочел.
"Господину президенту колхоза "Коммунистический труд" Бахрушину Петру Терентьевичу".
– Да кто же меня может знать в Америке по имени и отчеству?
Девушка не ответила.
– Это письмо, вернее всего, о бычках, - высказал догадку Бахрушин.
– У нас нынче пять племенных бычков на экспорт берут. Что ж ты не вскрыла, не прочитала? Доложила бы. Как положено секретарю.
– Я не должна была вскрывать это письмо, Петр Терентьевич...
– Это почему, если у тебя от меня допуск ко всякой
– А к этому письму меня никто не допускал, - ответила Сашуня, понизив голос и опустив голову.
Разглядывая далее конверт и прочитав имя отправителя, Бахрушин вдруг умолк. Рука его дрогнула. Кольнуло в боку. Пол под ним слегка качнулся. На мгновение потемнело в глазах, потом снова стало светло. Даже слишком.
– Сашуня, ты иди и допечатывай, что там надо... Да выдерни ключ из двери, чтобы минут с десяток ко мне никто не входил.
Девушка ушла. Бахрушин медлил с распечатыванием письма.
"Значит, не без колокола звон", - вспомнил он о слухе, дошедшем до него еще в прошлом году.
А слух состоял в том, что брат Петра Терентьевича, Трофим, считавшийся убитым сорок лет тому назад под Омском, живет в Америке.
На это никто тогда не обратил внимания, тем более что слух принес прожженный враль и забулдыга фотограф, кочевавший из одной районной газеты в другую.
А теперь не оставалось сомнений - Трофим жив.
Петр Терентьевич вскрыл конверт и вынул вчетверо сложенное письмо, из которого выпала фотографическая открытка.
С открытки глядел человек лет шестидесяти. В шляпе. В хорошем клетчатом пиджаке. При галстуке.
Это был Трофим. Постаревший и обрюзгший, но не потерявший крутого излома поседевших бровей. Та же знакомая отцовская горбинка на носу, тот же широкий лоб, и та же ямка на подбородке. Он смотрел со снимка на Петра Терентьевича не заносчиво, не возвышая себя над ним, а даже наоборот взгляд Трофима показался Бахрушину усталым и скорбным.
Бахрушин имел обыкновение прежде разглядеть нового человека, а потом начинать с ним разговор. Так он поступил и теперь. Рассмотрев Трофимову карточку, он принялся читать письмо, отпечатанное на пишущей машинке куда более четко и опрятно, чем это делала правленческая машинистка Сашуня.
"Мая 12 дня 1959 года
город Нью-Йорк
Любезный брат мой Петр Терентьевич!
Не удивляйся, мало ли чего не случается на белом свете. Хотел я прожить мертвым для тебя, для первой моей жены Дарьи Степановны, для всех, кто меня знал. Да не сумел.
После того, как я отступил с Колчаком из родных Бахрушей, мне много пришлось постранствовать. От Колчака я убёг под городом Омском. Потому что я раньше других понял, что ему скоро будет полный разгром, и я не захотел ради оттяжки этого полного разгрома класть мою молодую голову. Перебежать фронт ко красным я тоже боялся, потому что не мог ожидать пощады даже от тебя, моего родного брата. И я, подался в Шанхай. А из Шанхая уплыл искать счастья в Америку. Потому что мне в России ни от какой власти пощады ждать было нельзя. Если бы даже взяли верх белые, они бы меня тоже прикончили как дезертира. Ведь я же убёг из ихней армии.