Сказания Земноморья
Шрифт:
Чистый Ручей намерен был во что бы то ни стало сам рассказать все и заговорил громко, перебивая Геда:
– Я-то с некоторыми тамошними говорил, так они рассказывают, что их четверо было; все слонялись без дела возле Кахеданана, палатки ставили, а женщина та часто в деревню приходила милостыню просить, вся избитая, ссадины да синяки по всему телу. Они ее такую-то специально посылали попрошайничать, мужики эти, чтобы добывала побольше; и она говорила людям, что ежели с пустыми руками вернется, так они ее еще пуще изобьют. Ну так тамошние ей и говорят: чего ж назад-то возвращаться? Но если б она не вернулась, так те бы за ней непременно
Тенар покачала головой.
– Ну так я счас ей и расскажу, – заявил старик, обрадованный тем, что первым сообщит Шанди все новости, и заковылял через двор прочь. На полпути он обернулся и крикнул Геду: – Вот уж никогда не думал, что ты так с вилами управляться умеешь! – и, смеясь, хлопнул себя по ляжкам.
Гед наконец стянул с ног тяжелые гетры, стащил грязные сапоги и выставил все это на крыльцо; потом в одних носках подошел к огню. Старые грубые штаны, рубаха из домотканой шерсти – настоящий гонтийский пастух с меднокожим лицом, ястребиным носом и ясными черными глазами.
– Скоро еще люди явятся, – сказал он. – Чтобы рассказать тебе ту историю и расспросить о том, что произошло здесь. Они поймали тех двоих в старом винном погребе, где и вина-то уже никакого нет; теперь человек пятнадцать–двадцать их сторожат, а два-три десятка мальчишек крутятся рядом и подглядывают… – Он зевнул, встряхнулся, а потом, взглянув на Тенар, попросил разрешения присесть у огня.
Она молча указала ему на стул.
– Ты, должно быть, до смерти измотался, – прошептала она.
– Я тут вчера немножко поспал. Просто не мог больше – глаза слипались. – Он снова зевнул. И пытливо посмотрел на нее, стараясь понять, о чем она думает.
– Это была мать Терру, – сказала она шепотом. Говорить громко она по-прежнему не могла.
Гед кивнул. Он сидел, чуть сгорбившись и положив руки на колени, – так, бывало, сидел и Флинт, глядя в огонь. Они были очень похожи и все же совсем разные – настолько разные, как зарывшийся в землю камень и парящая в поднебесье птица. У Тенар болело сердце, все кости ломило, а душа пребывала в смятении, мучимая дурными предчувствиями, тоской, не забытым еще страхом.
– Та ведьма раненого приняла, – сказал Гед. – Перевязала. По-моему, ему уже лучше. Она ему все дырки заткнула – паутиной и заклятиями, что кровь останавливают. Говорит, вылечит его специально, чтобы потом этого мерзавца повесили.
– Повесили?
– Теперь уж это дело королевского суда. Либо повесят, либо на каторгу сошлют.
Она хмуро покачала головой.
– Ты же не могла просто отпустить его, Тенар, – мягко сказал он, глядя на нее.
– Нет.
– Они непременно должны быть наказаны, – сказал он, по-прежнему не сводя с нее глаз.
– «Наказаны»… Да-да, это же его слова! «Накажем девчонку. Она плохая. Ее нужно наказать». Накажи и меня за
– Я сделал все, что мог, – сказал Гед.
Она долго молчала, потом рассмеялась каким-то дребезжащим смехом:
– Да уж, это точно.
– Подумай, как легко это было бы, – проговорил он, снова уставившись на уголья, – если бы я был волшебником. Я мог бы наложить на них связующее заклятие еще там, на верхней дороге; они бы даже понять ничего не успели. Я мог бы один отвести их всех в Вальмут, словно стадо овец. Или прошлой ночью, здесь, – подумай! Какой отличный фейерверк я мог бы для них устроить! Они бы никогда и не догадались, что же с ними происходит.
– Они и сейчас не догадываются, – сказала Тенар.
Он быстро глянул на нее. В его глазах светился слабый отблеск торжества.
– Нет, – сказал он, – не догадываются.
– Здорово с вилами управляться умеешь, – прошептала она. Он зевнул во весь рот. – Может, ляжешь поспишь? Здесь есть свободная комната – из прихожей вторая дверь. Если только ты не намерен развлекать рассказами целую компанию: сюда, между прочим, идут Ларк и Дейзи, а еще целая куча детей. – Тенар поднялась, заслышав голоса.
– Пожалуй, я действительно лягу спать, – сказал Гед и тихо скользнул прочь.
Ларк с мужем и Дейзи, жена кузнеца, а потом и другие жители деревни целый день шли и шли к ней с рассказами и расспросами. Как ни странно, именно эти бесконечные разговоры и вернули ее к жизни, отвлекли от страшных воспоминаний о прошлой ночи; постепенно ей стало легче говорить об этом: теперь она чувствовала, что все это случилось уже давно, а не происходит с ней непрерывно и никогда не оставит ее душу в покое.
Именно этому должна научиться и Терру, подумала она, но только не за одну ночь – за целую жизнь.
Когда ушли остальные, Тенар сказала Жаворонку:
– Что меня больше всего бесит в самой себе, так это собственная глупость.
– Я же предупреждала: держи двери запертыми.
– Нет… Может быть… Да, наверное, в этом все и дело.
– Конечно.
– Нет, я хотела сказать, что, когда они были здесь… я могла бы выбежать, позвать стариков… может, даже прихватить с собой Терру… Или пойти в сарай и взять эти вилы сама… Или крюк для подрезки веток… В нем все-таки семь локтей длины, а лезвие острое как бритва, он у меня всегда в полном порядке, как у Флинта когда-то… Почему же я ничего этого не сделала? Почему?.. Почему я просто заперлась в доме – ведь в этом не было ни малейшего смысла? Если бы он… если бы Хок тут не оказался… Все, на что я была способна, – это загнать себя и Терру в ловушку. В конце-то я, правда, взяла большой нож, и вышла на крыльцо, и стала на них кричать… Я чуть с ума не сошла тогда. Но нож-то мой их бы, конечно, не отпугнул.
– Не знаю, – сказала Жаворонок. – Не уверена. Конечно, это было безумие, но, может… Не знаю. А что тебе еще оставалось? Только двери запереть. Мы, похоже, всю свою жизнь только и делаем, что двери запираем. Таков уж наш дом.
Вокруг них были каменные стены, напротив – каменный очаг, в окошко кухни ярко светило солнце, это был дом фермера Флинта.
– Та девушка, вернее, та женщина, которую они убили… – сказала Жаворонок, проницательно глянув на Тенар, – это та самая?
Тенар кивнула.