Скарлетт Рэд

Мичел П. Т.

Затем он вешает трубку. Две секунды спустя телефон снова начинает трезвонить, но на этот раз он отключает звук. Еще несколькими секундами позже, благодаря настройкам его телефона, позволяющим вслух зачитывать входящие сообщения, механический голос оповещает:

— Сообщение с кодом Нью-Йорка: Ты совсем о нем не заботишься. Он возненавидит тебя за это.

У меня перехватывает дыхание, когда он хватает телефон и со всей силы запускает его в поле подсолнухов, которое мы проезжаем.

Когда

он выпячивает подбородок и продолжает вести машину, как будто не выкинул только что телефон стоимостью в тысячу долларов в цветочное поле, я говорю:

— Может, хочешь это обсудить?

Его взгляд, скрытый за очками-авиаторами, обращается ко мне.

— Просто проблемы в семье. Думаю, в твоей они тоже есть.

Я смотрю на бегущие мимо фермерские поля.

— Не такие, чтобы бросаться телефонами.

— Ты всегда ладишь со своими родителями?

— Моя мама умерла, когда я была маленькая, а про отца я не в курсе.

Он моргает в ответ на мой комментарий, сочувствие берет верх над злостью.

— Прости. Есть братья или сестры?

Сладкое ангельское личико Амелии и ее светлые волосики всплывают у меня в памяти, но когда я пытаюсь представить остальное, я не могу. От осознания этого, мои глаза наполняются слезами. Я теряю воспоминания о ней. Ну почему все фотографии должны были сгореть в том огне?

— Моя младшая сестра умерла совсем малюткой.

— Прости.

Я киваю и поднимаю голову, позволяя ветру высушить мои глаза.

— У меня есть только тетя. И у нас прекрасные отношения. Никаких ссор и скандалов.

Он фыркает:

— Ну, можешь попросить у меня.

Его неуклюжий ответ прогоняет темные мысли о смерти Амелии из моей головы:

— Попросить у тебя сестру или семейные скандалы?

— Скандалы, — он усмехается. — Сестру я оставлю себе.

Я хихикаю.

— Я пас. Это звучит утомительно, раз уж и таблоиды вовлечены.

— Так и есть.

Кивнув в сторону лобового стекла, он говорит:

— Мы в пяти минутах езды от ярмарки, где, я уверен, работает наш малыш. У тебя в прошлом были враги, которые могли бы попытаться притвориться тобой?

Когда я мотаю головой, он продолжает:

— А как насчет твоих читателей? Может, кто-то из них вел себя странно или навязчиво, или как-то иначе проявлял свое сталкерство?

— Не знаю ни одного сталкера среди моих поклонников. Ну да, они поддерживают меня, обожают мои книги, но в то же время уважают мою частную жизнь, — я морщу лоб, углубляясь в более далекое прошлое. — После той статьи в колледже, разоблачающей профессора, который шантажом и угрозами распространял наркотики среди студентов, я несколько недель, пока шло внутреннее расследование, чувствовала слежку.

—

Зачем кому-то было следить за тобой?

— Потому что именно я анонимно написала ту статью. Там я рассказывала о любимом всеми профессоре, который был связан с наркотиками. Я дала достаточно информации, чтобы любой, кто ходил в этот колледж, сразу понял, кого именно я имела в виду. Надо ли говорить, что студенты стали откликаться. Я написала статью анонимно, чтобы защитить свой источник. Только мой издатель и мой информатор точно знали, что именно я написала ее, но я уверена, что была под подозрением у других.

Мы прибываем к главным ярмарочным воротам и паркуемся на гравийной парковой стоянке. На ярмарке сотни людей, дети бегают от игры к игре, держа в руках сладкую вату или рожки с мороженым. Среди всей этой толчеи стоят огромные аттракционы, подобные странной формы башням. Бас и я проходим к центру парка развлечений, мимо больших аттракционов, затем оставляем позади палатки с едой и ярмарочные игры, пока не доходим до площади у заднего забора, где несколько художников делают рисунки людей, ну или наносят клиентам временные татуировки.

Бас наклоняется близко к моему уху:

— Позволь мне.

И прежде чем я успеваю обсудить с ним план действий, он идет прямо к тощему, десятилетнему пареньку с соломенными волосами, помогающему клиентам выбрать рисунок временной татуировки.

— Эй, малыш, — зовет Бас.

— Да? — говорит мальчик, поднимая на Баса глаза.

Бас протягивает ему двадцатку, а затем показывает на пустой мольберт с карикатурой старика.

— Можешь привести художника, который нарисовал это? Я узнал его работу и хотел бы переговорить с ним.

Взгляд мальчика мечется между Басом и мной, прежде чем он быстро прячет двадцатку, кивает и убегает прочь.

— Он не вернется, — подавляя вздох, говорю я.

Бас скрещивает руки, принимая уверенную позу:

— Вернется.

Я смеюсь и достаю банкноту из кошелька:

— Спорим на двадцатку?

— Идет, — он сначала застывает, потом расслабляется.

Проходит двадцать минут, я смотрю на Баса, протягивая ему руку. Он ворчит и обращается к художнику, которому до этого помогал мальчик.

— Вы знаете, куда убежал ваш помощник?

Рябой парень с длинным черным конским хвостом откидывает волосы назад:

— Его смена закончилась тридцать минут назад. Он уже не вернется.

Я подавляю смешок, когда Бас неистово смотрит в мою сторону, но не могу не ухмыльнуться.

Он раздраженно говорит художнику, указывая на пустующий мольберт:

— Где паренек, хозяин мольберта? Мне нужно его найти.

Темные глаза татуировщика сужаются в подозрении:

— Что вам от него нужно?