Скандерия
Шрифт:
Каждый курс Гимназии ежегодно устраивал осенний пикник, выпадавший на один из выходных дней октября или ноября, в Дубовом парке рекреационного кластера. В программе значились спортивные игры и здоровая пища. Агнесса вписала своё имя и прикрепила листок к доске объявлений.
В холле она увидела Еву, сидевшую на скамейке и рассматривающую цветные фотографии.
— Что это у тебя? — спросила Агнесса, усаживаясь рядом с подругой.
Ева протянула Агнессе несколько фото, на которых Самсон на фоне лазурного моря счастливо улыбался, обнимая миниатюрную блондинку кукольного вида.
— Это девочка с музыкального
— Да, на курс младше, — сказала Ева. Она выглядела подозрительно спокойно для девушки, только что узнавшей об измене бойфренда.
— А вы с ней чем-то похожи, — проговорила Агнесса, рассматривая фотографию.
— Что? Я и эта? Похожи? — Ева возмущённо округлила глаза.
— Ну, чисто внешне, — осторожно сказала Агнесса. — Наверное, она тебя копирует.
— Может быть. — Ева полезла в сумку за зеркальцем.
Моника Джелато (Марина Дрынкина) действительно походила на Еву, только внешность Евы лишь чуть-чуть подправили косметологи, а Моника была практически ожившей куклой. Процесс превращения девочки в манекена в своё время побил все рекорды популярности в Сети. Мама Моники снимала и выкладывала каждый свой шаг — фотографии до и после операций и визитов к косметологам, видео с выбором платья, нанесением макияжа, эпиляцией и всеми остальными «заботами матери о будущем девочки». И, разумеется, фотосессии, конкурсы красоты, милые чудачества маленькой куколки (тщательно отрепетированные и снятые с нескольких дублей).
Фото и видео набирали сотни тысяч лайков, члены Ассоциации Матерей «Жива» были в ярости и даже пытались протолкнуть закон, запрещающий родителям делать пластические операции детям до пятнадцати лет. Закон отклонили, но он вызвал ожесточённые споры и шумиху, принесшую Монике, чьи фотографии активно тиражировались сторонниками и противниками, дополнительную славу и тысячи новых подписчиков.
В Гимназии Моника оказалась опять же благодаря стараниям мамы, решившей, что дочке подобает учиться в одной их самых элитных школ. А так как девочка никакими особенными талантами, кроме хлопанья ресницами и умения красиво ходить по сцене, не обладала, её записали в музыкальную школу и объявили талантливейшей певицей. Разумеется, девочку приняли, но, к великому разочарованию её мамы, без стипендии.
И теперь Моника разрушила личную жизнь Евы.
— Это они на Кипре? — спросила Агнесса, разглядывая очередную фотографию.
— Да. Она там в каком-то конкурсе участвовала. Ничего не выиграла, зато снялась в рекламе. — Ева презрительно фыркнула. — Как будто кому-то нужна ерунда, разрекламированная ходячим манекеном.
— А откуда у тебя эти фотографии?
— Представляешь, — оживилась Ева, — кто-то подбросил их в мой шкафчик.
— Кто и зачем? — пробормотала Агнесса, вспомнив о своей фотографии с пририсованным прицелом.
— О, писательские рассуждения о мотивах. Понятия не имею.
— У тебя завёлся доброжелатель.
— И прекрасно. — Ева изучала своё лицо в зеркальце.
— И ведь не поскупился на распечатку, — задумчиво проговорила Агнесса. — Да, ты знаешь, открыта запись на пикник.
— И ты молчала? — Ева вскочила и, забыв про фотографии Самсона и Моники, побежала к доске объявлений.
Агнесса собрала карточки и отправилась вслед за подругой.
В это время в Профессорской
— Я собиралась начать проверку контрольных работ шестого курса, теперь придётся сидеть до полуночи, — жаловалась Калерия Марковна Тяпкина Виктору Семёновичу Мозгову, преподавателю скульптуры.
Мозг, как его называли ученики, с выбритыми висками и светлыми волосами, забранными на затылке в узелок, и с шеей, покрытой татуировками, не очень вписывался в общий портрет преподавателей. Он получил место, потому что был выпускником Гимназии.
Мозг вежливо слушал Тяпку Большую, иногда кивал, а сам листал что-то в своём планшете.
Тяпка Маленькая сидела в углу Профессорской, бросая быстрые взгляды то на Мозгова, то на Истомина, примостившегося у окна. Грибницкий листал бумажную книгу в старинном переплёте, Федотов с заинтересованным видом слушал рассуждения Москвиной-Котовой о среднеазиатской живописи.
— О, я не опоздал, — радостно прокричал запыхавшийся Лёва, врываясь в Профессорскую. Он плюхнулся на стул и, бросив перед собой папку с нотами, взъерошил густые тёмные кудри.
— Да, вы как раз вовремя, — сказал хореограф Линник, сбрасывая невидимую пылинку со своего идеального костюма. — Кстати, кто-нибудь в курсе, что у нас на повестке?
— Ничего не знаю про повестку, — выдохнул Лёва, — но я только что видел мадам МакГрайв.
В этот момент дверь открылась, и в Профессорскую вошла Тамара Александровна в сопровождении Жюстины Викторовны. Все преподаватели расселись вокруг длинного стола, который использовался только для общих собраний. Почему-то, несмотря на его удобство, в обычные дни никто за ним не сидел, даже если места больше не было. Многие предпочитали проверять контрольные, расположившись на подоконниках, а не сидя за «столом демагогии».
— Итак, коллеги, — официальным тоном произнесла Тамара Александровна, — сегодня мы вынуждены собраться на срочное совещание, чтобы обсудить ряд острых вопросов, о которых нам сообщит Жюстина Викторовна. Надеюсь, это не займёт много времени.
Тамара Александровна уступила место во главе стола мадам МакГрайв.
— Добрый день, уважаемые профессора, — начала Жюстина Викторовна. На слове «профессора» кто-то не то хмыкнул, не то фыркнул. — Итак, Комитет поручил мне обсудить с вами некоторые обстоятельства. Во-первых, Ассоциация «Жива» снова пытается протолкнуть так называемый «закон о защите детей от произвола родителей». Как вы понимаете, шум вокруг закона связан с одной из студенток — Моникой Джелато. Дамы из Ассоциации хотят заручиться поддержкой преподавателей и родителей гимназистов.
Жюстина Викторовна сделала паузу, ожидая реакции.
— Моника — это ведь девочка, похожая на куколку? — спросила Изольда Петровна Москвина-Котова.
— Да, с музыкального факультета, — отозвалась Тамара Александровна. — Сложный случай.
— Ещё какой, — усмехнулся Лёва. — Миллионы просмотров — это вам не глухота Бетховена.
— Вы сами-то поняли, что сказали? — спросила Тяпкина-старшая под смешок своей дочери.
— А что по этому поводу думает Родительский комитет? — громко спросил Грибницкий.