Скамейка
Шрифт:
Пил Полушкин мало, оставляя в истощённом желудке место для еды, надеясь, что выпить он сможет и завтра. Речи гостей, обращённые к осоловевшему юбиляру, Полушкин не слушал, целиком поглощённый едой. Не мог он, да и не пытался, в безысходной жизни своей нахлебавшийся всякого лиха, устоять от греха – чревоугодия. Полушкин ел, пережёвывая полезный продукт, услаждая все клеточки своего уставшего организма и понимая, что делает он правильное дело, в котором нельзя отвлекаться и отставать. Хозяин стола, вконец уже охмелевший от елейных поздравительных речей, всеобщего внимания и свалившейся разом всенародной любви, начал излучать невидимый простому смертному и занятому едой человеку голубоватый
Как известно, натощак и песня не поётся – и вот уже бывалый баян, пробно хмыкнув на коленях хозяина, выгнул по-кошачьему спину, изрыгнул веселящий звук, и полетели пальцы по кнопочкам…
Три дня харчевался Полушкин у друга, жил как у Христа за пазухой. Такой красивой жизни не было у него давно, а скорее всего, вообще никогда не было. И хватило этих дней для того, чтобы зародились в душе Полушкина вечные вопросы о смысле и никчёмности человеческой жизни, о прожитых впустую годах в забытой Богом болотной глуши.
«Эх, молодость, надежды, лучшие годы! Всё… Всё – коту под хвост, – думал Полушкин, возвращаясь домой рейсовым автобусом. – И уже не успеть, не сделать, не достичь, не заработать! Не пожить по-человечески, ничего не увидеть! Что за жизнь эта проклятая? Что за жизнь!..»
И случилось то, чего боятся все жёны: по возвращении из города муж запил. Сорвался, не устоял перед обидой за жизнь свою растудытную, за счастье, которого не дал жене и детям своим, разлетевшимся из родительского гнезда в поисках лучшей доли. Запил русский работящий мужик! Запил с горя, потому что не находил, не видел выхода из униженного своего положения. Не знал, как разорвать эти проклятые, скрутившие его по рукам и ногам путы, не дающие ему почувствовать себя хозяином своей судьбы, хозяином в своём доме и в своей стране!
P.s.:
Отпраздновав юбилей друга детства и вернувшись обратно в умирающий родной посёлок, в квартиру с измождённой в трудах женою и вечно голодным котом, Полушкин от прозрения своего фактического момента запил горькую и через неделю был уволен с работы новым хозяином механических мастерских.
Тайна венецианской решётки
Теперь, когда забивающая глаза пурга воет за окном, загоняя по домам прохожих, когда бездомных собак заметает снегом вместе с мусорными баками, – хорошо отогреться у тёплой печки, посмотреть сочувственно в окно на разгулявшуюся стихию и заняться разбором фотографий, вспоминая с ностальгической грустью недавнюю поездку в Италию.
Побывать в Италии – самой желанной для меня, после России, части обетованного мира, всегда было моей заветной мечтой, – наверное, с того самого дня, когда я, ещё школьником, принёс из библиотеки домой книгу Джованьоли о восстании Спартака. Потом, уже в студенческие годы, к восстанию рабов добавились знания об искусстве Италии, и, ещё не побывав в этой стране, я многое о ней знал и успел заочно полюбить. Отнюдь не море и пляжи, а величайшие произведения изобразительного искусства и архитектуры, созданные в разные века мастерами Италии, влекли меня в эту страну.
Долгие годы, занятый насущными и неотложными делами, которых всегда было в избытке, я не мог позволить себе такое удовольствие, как заграничное путешествие. И всё же такой момент наступил. Возможно, по укоренившейся с детских лет привычке – оставлять самое лучшее на потом, для начала я объехал многие страны Европы, прежде чем туристический маршрут привёл меня в Италию.
Моя заветная мечта начинала сбываться…
В один из тёплых и ясных
– Италия! – запело у меня в груди.
Выйдя из гостиницы, я с волнением сделал первые шаги по земле Древнего Рима. Я даже попробовал её на прочность, слегка попрыгав на месте, как космонавт, впервые ступивший на поверхность Луны. Земля Италии не ушла из-под ног, напротив – она даже показалась мне такой же родной, как наша русская земля.
Всю дорогу, пока автобус вёз нас к полосе дальних причалов, устроенных на краю обширного мелководья, заросшего зелёным камышом, я пытался представить шагающих по дороге римских легионеров с их большими красными щитами-скутумами. Ещё сорок минут погони за ветром на борту небольшого катера, лавировавшего в лабиринте вешек венецианской лагуны, и мы – на набережной Скъявони.
– Вот тут, значит, он и жил…
– Кто жил? – переспросил меня мой попутчик Егор, художник-иконописец.
– Казанова.
– А почему Казанова?
– Потому, что жил здесь. Просто это первое, что пришло на ум, – пояснил я своему приятелю. – Увидел Дворец дожей и вспомнил, что он сидел там под крышей в тюрьме, а потом бежал. Интересно было бы посмотреть эту тюрьму…
– Наверное, покажут.
– Будем надеяться. Да, красиво и, кажется, что я здесь уже был когда-то.
Конечно, никакие Берлины с Варшавами никогда не сравнятся с Венецией. Это совсем иное и вообще, ни на что не похожее. Свободный город, у которого никогда не было крепостных укреплений – только вода, точнее – мелководье. Именно мелководье и защищало город от вражеских кораблей. Стоило только убрать вешки из лагуны, обозначавшие секретный фарватер, и она становилась непреодолимым препятствием для врагов.
Странное чувство испытывал я, шагая в сторону площади Сан Марко. Я был впервые в этом дивном нагромождении памятников архитектуры, но всё в нём мне было знакомо и узнаваемо. Как будто, много лет назад я уже был здесь. Ничего, кажется, не изменилось с тех пор, только туристов прибавилось, и реставрационные леса закрыли половину собора Сан Марко вместе с бронзовыми конями Лисиппа. Кафе Флориана по-прежнему – самое вожделенное место для знающих в этом толк, посетителей. Через площадь – напротив, небольшой оркестр наполняет пространство живой и виртуозной музыкой, и публика, сидящая за столиками, пьёт вино из больших венецианских бокалов. Стоит протянуть руку и голуби сядут на ладонь, чтобы склевать хлебные крошки. Они живут в этом городе уже много веков, и своей родословной могли бы потягаться с самыми уважаемыми сеньорами.
Вспомнилось – в далёком уже 1975 году, в середине четвёртого курса я сдавал экзамен по «Истории градостроительного искусства». Сдать «историю градо» в МАРХИ самому Бунину – было так же сложно, как, наверное, сдать «сопромат» в каком-нибудь техническом вузе. Андрей Владимирович Бунин был основоположником этой научной темы и автором великолепного двухтомника. Сдавать любимый предмет любимому профессору – студенческое счастье.
Первым войдя в аудиторию и взяв билет, я сел готовиться. Бунин задерживался, экзамен принимала его помощница и коллега – Татьяна Фёдоровна Саваренская, женщина безупречной аристократичной внешности.