Скала
Шрифт:
— Здесь не о чем говорить!
Ехать предстояло через несколько дней. Я надеялся, что Маршели поддержит меня в решении, которое, я знал, будет иметь последствия. Ведь ясно же, что скажут люди. Другие парни будут шептать за моей спиной, что я — трус и нарушил древнюю традицию. Если тебя согласились взять на Скалу, ты должен иметь серьезную причину для отказа. Но мне было все равно. Я собирался покинуть остров с его деревенской жизнью, мелочностью, застарелой враждой. Мне не нужна была причина — а Маршели думала, что нужна. Я направился к проходу между тюками сена, но внезапно остановился, пораженный неприятной мыслью:
— Ты
Она подумала, прежде чем ответить:
— Не знаю. Я знаю только, что ты ведешь себя странно.
Эти ее слова будто толкнули меня в пропасть.
— Тогда иди к черту!
Я спрыгнул с тюков сена и поспешил прочь из амбара, в наступающие сумерки.
Ферма Гигса находилась ниже Кробоста, на узкой полоске земли, спускавшейся к утесам. Маколей держал овец, кур, пару коров, выращивал корнеплоды и ячмень. Кроме того, он рыбачил — скорее для себя, чем на продажу. Ему бы нипочем не свести концы с концами, если бы его жена не работала официанткой в гостинице в Сторновэе.
К тому времени, как я добрался туда с фермы Мелнес, было уже темно. Я сидел на холме над домом Маколея и глядел на свет в кухонном окне. Он падал на двор длинным прямоугольником. Вот его крадучись пересекла кошка, преследуя кого-то в темноте. Мне было физически плохо; у меня в груди как будто сидел кто-то с кувалдой и пытался продолбить себе путь наружу.
В небе на западе еще оставались просветы — бледные полосы между серо-фиолетовыми тучами. Никакого оттенка красного — плохой знак. Я смотрел, как меркнет свет, и мне стало холодно впервые за несколько недель. Ветер переменился: вместо теплого юго-западного к нам пришел холодный воздух прямо из Арктики. Скорость ветра тоже увеличилась: я слышал, как он свистит в сухой траве. Несомненно, погода менялась. Когда я снова взглянул на дом, в кухонном окне показался силуэт. Я понял, что Гигс стоит у раковины и моет посуду. Машины на подъездной дороге не было — значит его жена еще не вернулась из города. Я зажмурился, стиснул кулаки и принял решение.
Спуск с холма занял всего несколько минут, но, когда я достиг дороги, на ней внезапно показались фары. Я пригнулся у забора и смотрел, как машина повернула к дому и остановилась. Из нее вышла жена Гигса. Она была молода, не старше двадцати пяти. Хорошенькая, все еще в форменной белой блузке и черной юбке, но явно усталая после работы: она еле слышно шаркала ногами, пока шла к двери кухни. Через окно я увидел, как Гигс обнимает ее, прижимает к себе и целует. Вот незадача! Я не мог обсуждать с Гигсом такое важное дело при его жене. Я встал с травы, перепрыгнул забор, засунул руки в карманы и направился к батану на дороге в Хабост.
После суровых мер, которые полиция приняла для их закрытия, батанов осталось очень мало. Я никогда не понимал, чем они так плохи. Да, они не разрешены законом, но никто не держал их с целью заработать денег. Это были просто места, где мужчины собирались, чтобы выпить. И, несмотря на всю их незаконность, меня туда не пускали, поскольку я был несовершеннолетним: здесь действовали старые порядки. Это, впрочем, не означало, что я не мог получить спиртное. Парни моего возраста собирались в каменном сарае за батаном. Они сидели на старых, поломанных сельскохозяйственных агрегатах и пили пиво прямо из банок. В обмен на деньги и сигареты ребята постарше время от времени выносили спиртное, так что у нас получался
Здесь были и Шоуни, и Йен, и еще несколько моих знакомых. К этому времени депрессия принялась за меня всерьез, я решил напиться и немедленно приступил к делу. Конечно, все уже знали, что мы с Артэром плывем на Скалу. Новости в Нессе распространяются, как огонь на торфяниках, а раздувает их ветер слухов и предположений.
— Ах ты везучий ублюдок! — сказал Шоуни. — Отец как раз пытался отправить меня на Скалу.
— Давай поменяемся.
Шоуни состроил гримасу:
— Ну да, конечно!
Он решил, что я шучу. Еще бы! Я мог бы сделать ожерелье из зубов — все парни с радостью отдали бы их, чтобы занять мое место в команде. Ирония заключалась в том, что я готов был уступить это место любому. Конечно, я не мог сказать это вслух: мне бы не поверили или решили, что я сошел с ума. А так парни подумали, что я изображаю из себя крутого и потому стараюсь не показывать радость. Очень трудно бывает вынести чужую зависть. Так что я просто пил. И пил.
Я не услышал, как вошел Ангел. Он был старше нас и пил в тот вечер в батане, но вынес нам пива в обмен на косяк.
— Да это ж наш сиротка! — сказал он, увидев меня. Его круглое лицо, желтое в свете лампы, казалось, плывет по сараю, как светящийся шар. — Да, лучше пей, пока можно, сынок! На Скерре такого не будет. Гигс, чертяка старый, спуску не дает. Хоть грамм алкоголя найдет — сбросит тебя со скалы!
Кто-то протянул Ангелу готовый косяк, тот зажег его, втянул дым и задержал его в легких. Выдохнув, он спросил:
— Ты знаешь, что в этом году коком буду я?
Я не знал. Правда, на Скерре Ангел уже был, а его отец, Черный Мердо, много лет плавал туда в качестве кока. Но в феврале он погиб при несчастном случае на траулере. Если бы я дал себе труд подумать, я бы понял, что Ангел должен был пойти по стопам отца. Мужчины Несса делали это из поколения в поколение.
— Не бойся, — обещал Ангел, — ты получишь свою долю уховерток в хлебе. Обещаю!
Когда он ушел, парни начали передавать по кругу еще один косяк. Мне к этому времени было уже нехорошо, а после пары затяжек сарай начал вращаться вокруг меня.
— Мне пора, — выдавил я, вывалился в холодный ночной воздух, и меня немедленно стошнило во дворе. Я прислонился к стене, прижимая лицо к холодному камню, и подумал: боже, как же я доберусь домой?
Мир вокруг виделся размытым. Не знаю, как я добрался до дороги на Кробост. Свет фар большой машины пригвоздил меня к обочине, и я застыл на месте, как кролик. Когда машина проехала, порыв воздуха опрокинул меня в канаву. Дождя не было несколько недель, но торф способен удерживать воду; коричневая жижа застыла на дне канавы толстым слоем. Я мгновенно измазал и одежду, и лицо; ругаясь и сплевывая, я выкарабкался на колючий дерн. Казалось, я пролежал там несколько часов, хотя на самом деле могло пройти всего несколько минут. Но этого хватило, чтобы насквозь промерзнуть на холодном северном ветру. Когда я, стуча зубами, поднялся на четвереньки, на дороге появилась еще одна машина. Я отвернулся и закрыл глаза, чтобы хоть как-то укрыться от яркого света. Машина остановилась, я услышал, как открывается дверь, а потом голос: