Сизиф
Шрифт:
— Не вижу, какая может быть у меня нужда в тебе, — говорил Сизиф, отгоняя смутное беспокойство, вызванное словами фракийца и его уверенностью, воздействие которой он, однажды испытав, хорошо помнил. — Но, если тебе некуда идти, я охотно предоставлю кров в своем доме. Я вижу, что жизнь по-прежнему не так уж заботится о тебе.
— Что ж, раз ты хочешь повернуть дело такой стороной, я не против. Буду благодарен вам с Меропой, если дадите мне приют ненадолго.
— Тогда давай подниматься. Мне надо спешить, я задержался дольше обычного.
— Не беспокойся, я постараюсь не отстать.
Бродяга в лохмотьях, с искалеченными руками, за спиной которого явно стлался долгий, утомительный путь, в самом деле без труда поспевал за размашистым шагом Сизифа. Заметив, что на кистях, лишенных нескольких пальцев, не было, однако, повязок и что спутник достаточно успешно справляется с дорогой, чтобы продолжить беседу, Сизиф сказал:
— Судя по тому, что тебе не нужно больше залечивать руки, ты давно уж не вступаешь в схватки с богами.
— В каждом деле обретает человек сноровку, — отвечал фракиец. — Плотник тоже все руки себе изрежет, пока не сколотит путный стул. Гончар до первой амфоры, которую сумеет продать, ходит в ожогах. А потом, как приспособятся оба, только старые рубцы и напоминают о прежнем неумении.
— Стало быть, и теперь еще бывает, что тягаешься с небесами? Сделай мне милость, Гилларион, удержись от неистовства, пока будешь в моем доме. Я не хочу, чтобы твои пляски пугали детей. Да и Меропе незачем это видеть.
— Как я сказал, Сизиф, я здесь — ради тебя. Самому мне ничего от богов не нужно. А если вдруг тебе потребуется моя помощь, так тут уж будет не до спокойствия жены и детей, разве не так?
— Нет, не так. Справлюсь как-нибудь без ворожбы.
— И это возможно, — согласился Гилларион. — А то еще бывает, что проснешься утром, и вроде все у тебя, как вчера, — глядь, а десятка четыре лет просвистело за ночь.
— С тобой случалось такое?
— А как же! Сколько ягод по земле рассыпано, сколько в отвар попало или запечено в пироги, а есть несколько, что нанизаны на нитку и переходят в неприкосновенности от отцов к детям и внукам.
— Тут нет никакой загадки. А вот зачем людей на этой нитке держать — это ты мог бы объяснить?
— Не сердись, Сизиф, не все можно объяснить по дороге с Истма в Кенхрей, даже такому смекалистому человеку, как ты. Наберись терпения, все мы с тобой узнаем, тем способом или другим. Одно могу сказать — место, в которое ты угодил, в самом деле непростое, но если ты ищешь на перешейке чего-то еще, кроме одиночества да размышлений, зря теряешь время.
Сизиф не ответил, обдумывая слова фракийца. Остаток пути они проделали молча. Однако у ворот Гилларион остановился и, коснувшись рукой эолида, задержал его.
— Ты ведь хотел бы, чтобы я почистился с дороги и не выглядел таким оборванцем, когда предстану перед твоими домашними. Но дай мне сначала взглянуть на твоего старшего сына. Ему это будет на пользу.
Не поняв, о чем он толкует, еще не решив, как
— Прости меня. Я недоглядела за нашим сыном. Он упал с дерева и повредил ногу. Этот добрый священнослужитель согласился прийти осмотреть его, а теперь готов собственноручно принести жертвы Афине и просить богиню о помощи.
Он бросился в дом, но был тут же остановлен восклицанием фракийца:
— Сизиф! Вспомни, что я сказал. Возьми меня с собой. Ты обрадуешь мальчика, но не принесешь ему облегчения.
Сизиф вернулся.
— Не терзай себя. Кто же возьмется углядеть за таким пострелом. Будем надеяться, что он не нанес себе увечья. Я думаю, можно позволить этому человеку войти в дом. Я знаю его давно, и, если ты не против, пусть он посмотрит на Главка.
Затем он обратился к жрецу:
— Благодарю тебя, Хрисаор, за сострадание и помощь в нашей беде. Не осуждай меня, если обращаюсь за помощью и к другим. Это — лекарь, я знаю его еще по Фессалии. А в такой вид его привела только дальняя дорога.
Жрец, сохраняя выражение суровой невозмутимости, склонил голову.
Они поспешили в дом. Наверху, в женской половине, Главк лежал на боку, с закрытыми глазами, дыхание его сопровождалось негромким стоном. Нога была неестественно вывернута, и положение, в котором он замер, оставалось, как видно, единственно возможным, чтобы боль не лишила его сознания.
— Малыш… — пробормотал Сизиф и сделал еще один шаг к лежанке. Мальчик не отозвался, даже не открыл глаз.
— Ты ведь не собираешься трогать его, правда? — сказал фракиец, ставя к стене посох и снимая с плеча пустую котомку.
— Он рад тебе, только у него нет сил это показать. Пойди распорядись, чтобы сварили гусиную похлебку, да предупреди, чтобы, выпотрошив птицу, оставили в горшке сердце и печень. А мать пусть побудет здесь.
— Ты не собираешься…
— Нет-нет. Не такое это трудное дело, чтобы тревожить богов. Справимся без ворожбы, как справедливо решил ты сам.
Сизиф не доверил повару приготовление супа, только приказал забить птицу, и все время прислушивался, ожидая, что раздастся крик ребенка, которому фракиец, судя по всему, собирался вправить сустав. Его удивило, что тот оставил при себе Меропу, которой тоже нелегко будет наблюдать, как сын страдает от боли.
Но он не услышал ни звука. А через полчаса разрумянившийся мальчик с блестящими глазами, полусидя в подушках, рассказывал матери с отцом и гостю, как его обманула белка, которую он чуть было не поймал, загнав на самую верхушку вяза. На все уговоры поесть он только отмахивался.